— Как там Изольда поживает? — спросил Тягунов. — Знает про меня?

— Знает, да. И собиралась сегодня со мной идти, но ее не пустили. Я-то и сама еле прошла. Штампа нет в паспорте, что жена, а на словах трудно объяснить, что нас с тобой связывает… Ну да ничего, Тропинин помог, главврачу позвонил, тот все и устроил. А Изольда… ты знаешь, она какую-то шабашку нашла, ей Феликс помог. Торгует вовсю, большие деньги зарабатывает. Задумала на квартиру собрать.

— А что за шабашка? — спросил Тягунов, посасывая дольки апельсина. — Чем торгует?

Татьяна нахмурила лоб.

— А я и не спрашивала. Не знаю подробностей, Слав!.. Они какую-то новую фирму организовали… и мука у них, и консервы, и обувь… Короче, спекулянты, если прямо говорить. Как все. Но я уточню, завтра же позвоню ей.

— Ну, я просто так спросил, — сказал Тягунов, откидываясь на подушку. — Хотя… ты все же поинтересуйся, что к чему. Феликс и свинью ей может подсунуть, ему людей не жалко.

— Конечно, поинтересуюсь.

Тягунов доел апельсин, Татьяна вытерла ему губы полотенцем, и он смущенно улыбнулся.

— Ну… ты совсем уже из меня инвалида сделала. Рука-то у меня есть!

— Ничего-ничего, не уморилась. И другая оживет, Слава, врач мне сказала. Все будет хорошо.

— Вряд ли она оживет, — Вячеслав Егорович глянул на забинтованную руку. — Кисть раздроблена, нервы перебиты… Я ее не чувствую почти.

Она бурно запротестовала:

— Слава, дорогой мой, не нужно так. Лечись, все будет хорошо. Ты поправишься, я не пожалею никаких денег, чтобы тебя поднять. У нас есть деньги. Если бы… если бы не это несчастье, я бы тебя из Чечни на «волге» встречала.

— Да? — удивился и, кажется, обрадовался он. — Откуда у тебя могла быть «волга»? Это же миллионов пятьдесят сейчас… Или уже больше?

— Ну, хотя бы и пятьдесят! Я заработала. Городецкий должок вернул. Помнишь такого?

— Городецкий?! Еще бы не помнить!.. А где ты его видела? Когда? И что, он был тебе должен пятьдесят миллионов?

— И мне, и другим он должен миллиарды, а не миллионы! — сухо сказала Татьяна. — А виделись мы в Москве, я в Госкомимущество по делам ездила, а он, оказывается, знал, что приеду, ждал меня. Ну и долг… с процентами отдал. Я же была у него акционером. Мы с Алексеем были, — прибавила она со вздохом и опустила глаза.

— Ты ему какую-то услугу оказала. Или пообещала оказать, — бесстрастно проговорил Тягунов. — Такие деньги просто так не дают.

— Не дают, Слава, ты прав. — И Татьяна честно рассказала обо всем, что было в Москве.

Он долго ничего не говорил, смотрел в потолок, думал.

— Погрязли мы с тобой, Танюш. С преступниками заодно. Вот Бог меня и наказал… Не все же подрываются, а именно я налетел на мину.

— Ну зачем ты так, Слава?! — Лицо Татьяны исказила болезненная гримаса. — И другие не гарантированы.

— И все равно, — упрямо проговорил Тягунов. — Бог прежде всего шельму метит. А я шельма и есть. С совестью давно не в ладах.

— С тех пор, как познакомился со мной, да? — Голос Татьяны напрягся — она в следующую секунду пожалела, что спросила.

Он глянул на нее.

— Таня, я тебя ни в чем не упрекаю. Я тебя люблю. Но оба мы не нашли в себе сил… как бы это помягче сказать… противостоять жизни, вот в чем беда. Выбрали дорожку полегче.

— Да многие ведь так живут, Слава! Не мы первые, не мы последние. И потом, если ты имеешь в виду Городецкого… он же был мне должен! Я ему свои деньги отдала! А теперь помогу, он с моей помощью, может, сахарный завод приобретет!

— Это называется должностная взятка, использование служебного положения в корыстных целях. Статья сто семьдесят третья. От трех до десяти лет. С конфискацией имущества! — Тягунов не говорил, а будто рубил воздух.

— Слава… мне… бросить все? — тихо спросила Татьяна. — Отказаться от дома, какой мы с тобой взяли в рассрочку, уйти с этой работы… Но куда? Все честные люди живут сейчас нищенски! И что я буду делать?.. (У нее так и рвалось с языка — «с тобой». Но она вовремя спохватилась.) Снова в безработные? По «ярмаркам труда» ходить? Или, точнее, «вакансий». А их почти нет, Слава, нет! Знаешь, сколько у нас в области безработных? Уже десятки тысяч! А будет еще больше. На пособие нам с тобой жить?

Оба долго и горестно молчали. Ночь покатилась уже к своей вершине, за окном было черно, мрачно, похолодало. Татьяна встала, прикрыла его. Постояла, посмотрела на огни города, теплее укутала Тягунова, вздохнула. Сегодня ей, видно, не спать, но сегодня и ночь особенная — не могла она нынче оставить Вячеслава Егоровича одного, ведь он так нуждался в ней, она это хорошо видела. А с Суходольским она договорилась — он разрешил ей несколько дней не ходить на работу, все в департаменте очень сочувствовали ей. Еще бы, такое несчастье!

Заметив, что Тягунов, кажется, задремал, она притушила свет, оставила ночник (да и дежурная медсестра в который уже раз заглядывала к ним в палату, велела все закрыть и свет потушить), села в кресло — надо и самой хоть немного подремать, иначе она не сможет ухаживать за больным…

Но Тягунов не спал. Тяжелые, но решительные мысли одолевали Вячеслава Егоровича. Он был чувствительным человеком, умел анализировать и свои, и чужие слова, и, как Татьяна ни старалась скрыть от него свои мысли, он все же прочитал их и понял правильно.

«Конечно, — размышлял он, — зачем я ей? Такая обуза… Был бы мужем, пожили бы, детишки завелись бы… И как, в самом деле, ей жить? На что? Мне, понятное дело, пенсию какую-то дадут, помогать на первых порах будут, а потом все уйдет, все забудется — тянуть ей, Татьяне. Новый крест нести. А ради чего?..»

— Танюш, — позвал он, — поди сюда.

Она встрепенулась, подняла голову. Потом поднялась с кресла в углу, села рядом с ним, взяла за руку.

— Я думала, ты спишь, — сказала заботливо и подоткнула ему под бока одеяло. — И сама задремала.

— Танюш, — повторил он, — я все хочу спросить тебя: ты в самом деле беременна?

— Он еще спрашивает! — усмехнулась Татьяна. — Пятый месяц. Скоро уже живота не спрячешь. Вот сюрприз для Суходольского будет!.. И вообще для всех: вот, скажут, бабе за сорок, а она рожать надумала. А чего ты вдруг вспомнил?

— Да не вдруг… — отвечал он с печалью в голосе. — Я ведь и не забывал никогда. А сейчас… ну, просто подумал. Ночь вон за окном, звезды, небо чистое. И мысли пришли простые — о жизни, о ее смысле, о тех, кто после нас на земле будет.

— Ты… ты что это, Слава? — не на шутку встревожилась Татьяна.

— Да ничего, ничего, успокойся!.. Я же имею право думать. Только это мне и осталось. Ни на что другое я теперь не гожусь. А о детях, о том, кто сменит нас на земле, почему не подумать? Пришла, значит, пора подумать об этом…

Тягунов умолк, и Татьяна ничего не говорила. Может быть, выговорился, заснет теперь, подумала она с надеждой — и сама устала ужасно, и голова разболелась.

Но Вячеслав Егорович снова заговорил:

— Знаешь, Тань, я много лет в милиции проработал, многих людей знал… Человеку, конечно, далеко до совершенства, это уж точно. Стольких я ублюдков видел, стольких перевоспитать собирался!.. Но плохо это у меня получалось, признаю. Ловил, сажал… да, это я научился делать, а вот погордиться бы чем… В конце концов и сам сломался. Дальше ехать некуда. Да и не на чем теперь. — Он поглядел на свои обрубки-ноги.

Татьяна молчала, с нарастающим страхом смотрела на Тягунова. Руки ее, сцепленные под подбородком, дрожали.

— Слава! Хватит! Не надо! — вырвалось у нее. — У нас будет ребенок, надо думать о нем… Уже немного осталось. Потерпи! Я умоляю тебя, не нужно этих мыслей и разговоров! Умоляю!

— Да разговор о жизни и есть, чего ты? — несколько даже удивился он. — Философией называется. Почему не пофилософствовать? Редко же удается вот так, праздно, полежать на седьмом этаже хорошей больницы, в отдельной палате, почувствовать себя человеком.

— Я поняла, Слава! Не надо больше! Не смей настраивать себя на такие мысли! Ты вспомни, сколько людей побеждали свой недуг. Летчик, например, Алексей Маресьев, вспомни!.. Да и не только он.