— Маресьев за праведное дело воевал, да, а я… гм. Ну да ладно, Танюш, чего ты? Мысли, может, и дурные, признаю, но ты ведь должна понять меня. И простить, в случае чего. И сыну нашему или дочке рассказать потом об отце, что все же совесть его победила, что не смог он против нее пойти… Мне так спокойнее будет, поняла? И обещай, что…

— Прекрати! — Татьяна едва не замахнулась на него, взвизгнула от возмущения… В следующее мгновение испугалась своей несдержанности, обняла Тягунова за голову, прижалась к нему, заплакала. — Прости, Слава! Прости дуру!

Он обнял ее за плечи.

— И ты меня прости. И постарайся меня понять.

— Да я все понимаю, Слава, я…

— Ну все, все! — Он поцеловал ее руку. — Давай отдыхать. Я тоже устал, наговорил Бог знает чего… Иди, отдохни. Поспи.

Когда она снова села в кресле, устроилась поудобнее, он попросил:

— Танюш, ты завтра с сестричками переложи меня поближе к окну. Из угла тут, кроме звезд, ничего не видно. А то я буду лежать, на город смотреть, о тебе думать… Может, и мыслей никаких посторонних не будет. А?

— Хорошо, — сказала она после некоторой паузы. — Я посоветуюсь с лечащим врачом.

— Да что с ним советоваться? Передвиньте койку, да и все дела. Какая тут проблема? И воздуха будет больше, и смотреть будет на что.

Снова вошла дежурная медсестра, выговорила им обоим, и они наконец угомонились по своим углам, затихли. Татьяна повернула ночную лампу к стене, света в палате поубавилось, зато она сейчас же наполнилась лунным неживым светом. Луна висела прямо против окна палаты, хозяйничала теперь в просторной комнате, заглядывала во все углы. Но прежде всего она пристально осветила лицо Тягунова, и оно сделалось серебристым, как театральная маска. И вообще больной выглядел в эту минуту фантастически — маленький, короткий человек в скафандре ослепительно-белых в лунном свете бинтов…

Из четырех взятых в разработку версий убийства Глухова Русанов с Латыниным оставили две, наиболее вероятные: 1. Убили Глухова те, кто похищал с завода оружие. 2. С Григорием Моисеевичем рассчиталась мафия, с которой он и сам был связан. Две другие версии — а) убили директора рабочие завода, которым он не выдавал зарплату последние три месяца и б) киллер спутал жертву — отпали сами собой как маловероятные. К тому же был найден автор угрожающей анонимки, подброшенной в почтовый ящик директорской квартиры. Парень признался, что написал эту записку сдуру, и деньги как раз выдали на следующий день, и он «просит органы его простить». Что же касается «случайной жертвы», всем эта версия — в разговоре участвовал и следователь прокуратуры Крупенников — показалась нежизненной: профессионал стрелял по заказу, знал точно, кого убивать. Версия эта скоро подкрепилась находкой: местный бомж, ковыряясь в контейнере для мусора в поисках чего-нибудь съестного, нашел завернутый в газету пистолет. Баллистики подтвердили потом, что Глухов был убит именно из этого оружия…

Бомж — бородатый плешивый мужик, от которого за версту несло то ли псиной, то ли помоями, оказался довольно законопослушным гражданином: найдя пистолет, прямиком отправился в милицию в надежде, правда, получить за свою находку материальное вознаграждение. Но с ним обошлись грубо — пистолет с одним патроном в стволе забрали, а бомжу велели убираться, оформив, однако, находку по всем правилам.

Майор Латынин узнал об этом случайно — был в райотделе по другому делу и в разговоре со знакомым капитаном, начальником отдела участковых уполномоченных, услышал вдруг историю про найденный ПМ. Латынин спросил, где именно найден пистолет, и капитан назвал адрес: помойка у такого-то дома. В голове у опытного опера сразу же замкнулись контакты — помойка была по соседству с домом Глухова. А что, если…

Он попросил дежурного РУВД, оформлявшего приемку, показать документы. Тот направил его к другому человеку, потом пришлось искать младшего лейтенанта, державшего в сейфе отобранное у преступников оружие… Словом, некоторое время было потрачено зря, но документы и сам пистолет Латынин скоро держал в руках. Он записал номер «Макарова», прочитал объяснительную бомжа, записанную с его слов (бомжа звали Борис Веревкин), и стал его искать.

Веревкина Латынин нашел у кафе «Утренняя заря» среди других небритых и опухших от вина личностей, толпящихся в очереди за только что привезенным пивом. Личности нетерпеливо поглядывали на грузовик-бочку, с помощью длинного шланга закачивающий пиво в емкость кафе через амбразуру-окошко, спорили о событиях в Чечне, ругали Ельцина, который «совсем распустил торгашей — пиво стоит уже две с половиной тысячи за литр», а где же такие деньги взять? Тут же, возле толпящихся алкашей, слонялись, заискивающе помахивая хвостами, несколько беспородных псов. Один из них, понюхав чью-то сырую, колом стоящую штанину, деловито задрал заднюю ногу и добавил штанине сырости. Никто этого, кроме Латынина, не заметил, в том числе и хозяин сырых штанов, — алкаши очень уж были увлечены политическим спором.

Борис Веревкин сидел в сторонке от спорящих на корточках, чесал пятерней грязную всклокоченную бороду и философски поглядывал на братьев по разуму. Самому ему спорить об очевидных вещах не хотелось: конечно, рост цены на пиво связан с политикой и инфляцией, чего тут не понять. Возмущайся не возмущайся, а этим дела не поправишь, надо как-то приспосабливаться…

Латынин сразу узнал его — и по профессиональной интуиции, и по описанию внешности, которое он получил в РУВД.

— Ты Веревкин? — без обиняков спросил Латынин, слегка наклоняясь к бомжу.

— Он самый. — Сквозь неряшливые усы были видны гнилые зубы. — А че ты хотел? Банка нужна? У меня есть. Попьешь и мне оставишь. — И он вынул из засаленного сидора мутную, не мытую, видно, со дня ее рождения литровую банку.

Латынин брезгливо поморщился, отступил на полшага. Бомж заметил это, усмехнулся.

— Гребуешь? А че? Я не больной, факт. Грязный только. А где мыться-то? Живу в подвале, в бойлерной. Сейчас дом ремонтируют, воды горячей и в квартирах нету… А квартира у меня была, да. Продал. Пожил малость, ничего не скажу, пошиковал. И в баню ходил, и в кафе меня тут кормили. А теперь не дают, денег нету. Что на помойку вынесут, то и наше. Только конкуренты появились — пенсионеры какие-то, старухи… из учителей, что ли. Но они смирные, ничего, ладим.