— А ну, — решительно объявил дедушка, — пока что давай погуляем. Может, что-нибудь и придумаем.

И отправились старые тихонько разгуливать по бесконечным, путаным переходам старинного подворья, мимо стольких дверей с цифровыми обозначениями и стольких окон, глядящих из коридоров во двор, захламленный всевозможной торговой тарой.

Сколько раз в продолжение этой невольной прогулки они оказывались подле своей двери! Прислушиваясь к веселому молодому гулу за дверями, они одобрительно переглядывались.

Меж тем в комнате у Наташи покончили с рисовым пирогом и всеми тремя бутылками вина. Правда, народу было столько, что вина хватило всего на пять тостов. Потом пили чай с клубничным пирогом. Вскоре десертные тарелочки перед каждым были полны бумажек из-под конфет, кожуры мандаринов и скорлупы от орехов. Наступал тот срок молодежных сборищ, когда общий разговор за столом дробится на отдельные, меж ближайшими соседями, отчего в комнате надолго устанавливается гулкий, хаотический гам. С этих пор и Наташа занялась Колей Харламовым слева и совсем взрослым молодым человеком справа — студентом-биологом Сашей, у которого были самые настоящие, уже подстригаемые у парикмахера черные усики.

— Давно уже я не заходила к вашей маме, — обратилась она к Саше-студенту. — Как она поживает? Какие у нее новости?

— Позвольте, у меня тоже есть мама! — воскликнул Коля Харламов, прежде чем Наташин сосед справа успел что-нибудь ответить. — У меня тоже мама, а вы, Наташа, ничуть ею не интересуетесь. Почему? Я протестую!

Наташа рассмеялась.

— Мы с Сашиной мамой старинные друзья! Сашина мама знает меня вот с таких лет, — Наташа показала рукой чуть выше колена, — и она без всякого напоминания приходит в мой день рождения сама, а если уж очень занята, обязательно посылает Сашу.

— Совершенно верно, — подтвердил студент, — так что не завидуйте, пожалуйста…

И вдруг, извинившись, он ушел на другой конец стола, где как раз в эту минуту завязалась игра: мальчики и девочки, соединив ладони, хлопали друг друга то по одной, то по другой руке, проигрывая, когда противник успевал отвести свою ладонь, и выигрывая, если соприкосновение ладоней в миг удара сохранялось хотя бы в одной точке.

— А что с Алешей? — спросила тогда Наташа у Харламова.

— Как что? Ничего, хлопочет. Экскурсию на автомобильный завод устраивает.

— Экскурсию? А… вы когда его видели в последний раз?

— Кого? Алешу Громова? Да, слава богу, каждый день вижу в школе. И сегодня, конечно, тоже. А почему вы спрашиваете?

— Нет, ничего… Так…

А старики уже давно гостевали у своих друзей в 62-м номере. Соседи, оказывается, побывали в кино, вернулись после сеанса около девяти часов. Поговорили друзья, вместе посмеялись над тайной прогулкой по коридорам, потом, кажется, только и успели, что разложить пасьянс да сыграть единственную партию в шахматы, — послышалось, как со Спасской ударили одиннадцать. Пора! Отправились старики к себе, но в тот самый миг из-за плотно сомкнутых дверей грянуло им навстречу таким взрывом единодушного молодого ликования, что оба сразу остановились, переглянулись. Коротко пошептавшись, они пришли к тому выводу, что, хотя часы на Спасской никогда не врут, у Наташи с ее гостями сейчас только десять, от силы пол-одиннадцатого и что поэтому не грех еще немножечко погулять по коридору, ну хоть минут двадцать.

А «полчаса» спустя, когда они вернулись в комнату, было уже ровно двенадцать. Молодежь все еще танцевала и по одну и по другую сторону перегородки.

— Наташа! — взглянув на жестяные ходики, испугалась бабушка. — Наташенька, полночь!

…Сколько набирается сору после всякого праздника! Шел второй час ночи, а все еще хватало возни. Напрасно бабушка старалась загнать внучку в постель — ведь засветло ей вставать, обыкновенный будничный день завтра! — Наташа спать отказывалась. Надев ситцевый фартук, она усердно помогала в уборке, пока комнате не был возвращен ее обычный порядок.

— А завтра у меня вовсе не будничный день, — призналась она за работой, — а вовсе особенный, очень важный день: вечером, после занятий, будет первая репетиция в костюме!

Услышав это, бабушка еще сильнее забеспокоилась, но внучка, продолжая перетирать посуду, тихонько переступая, выразительно шевеля отставленными локтями, поводя то одним, то другим плечом, напевала шопеновские такты.

Было уже совсем поздно, когда в комнате погасили свет и все улеглись спать, — старики по одну сторону перегородки, девочка по другую. Мерцала за окнами морозная, снежная ночь. Внезапным голубым всполохом брызнуло из-под дуги одинокого запоздавшего троллейбуса. Комната на миг озарилась резким магниевым светом и тут же закуталась еще плотнее во мрак. Наташа вглядывалась из-под одеяла в стекла окон, и виделась ей привычная картина балетного класса с одной, сплошь зеркальной стеной, и в той волшебной стене отражалась она сама, танцующая, в бледно-голубом, легчайшем, почти прозрачном платье. Без малейших усилий давались ей самые сложные пластические рисунки. Вот, наконец, она может вовсе не думать о своих пируэтах и обратить освобожденную мысль полностью в творение образа. Движения корпуса и рук, повороты головы, игра глаз и губ в улыбке выражали все, что таилось в музыке Шопена и о чем Вера Георгиевна говорила с таким заразительным увлечением. «Насыщай образ! — стократ убеждала учительница на репетициях. — Наполняй его чувством, мыслью, личными наблюдениями, собственным жизненным опытом… Думай, что именно ты хочешь станцевать!»

Но что такое «собственный опыт»? Наташа черпала из личного опыта все, что могла: легкость особенной дружбы с Алешей в летнем лагере и тягость нечаянной, затянувшейся ссоры с ним… Ну зачем, почему он выдумывает, будто болен, будто грипп у него и не хочет простить ее даже в день рождения?..

После уроков, как и обещала Вера Георгиевна, состоялась первая репетиция в костюме. Снова и снова повторяла Наташа свой танец. За стеклянной дверью класса толпились девочки — смотрели, — и несколько раз в продолжение репетиции Наташа замечала среди школьниц-подруг то одну, то другую артистку театра. И все-таки Вера Георгиевна, закончив занятия, сказала довольно сухо:

— Ничего. С технической стороны, пожалуй, неплохо. А вот главного еще нет. Боюсь, что и не будет, не может быть. Да, да… Только ты не огорчайся, Наташа. Пока не может быть. Понимаешь? За недостатком жизненного опыта.

— У меня есть опыт! — выпалила неожиданно для себя самой Наташа с неудержимой протестующей ноткой в голосе. — Вы не знаете…

— Что? — Вера Георгиевна с изумлением покосилась на нее и потом едва приметно усмехнулась. — Ну, не будем вдаваться в подробности, — сказала она. — Ладно, ладно, девочка! Все придет в свое время.

Алеша то и дело справлялся: все ли ученики третьего класса «Б» здоровы? Все были здоровы! Два мальчика, за легким недомоганием пропустившие уроки в четверг, к пятнице вполне исцелились вестью об экскурсии.

— Ошибку сделали, — пожаловался тогда Алеша Марианне Сергеевне, — надо было бы с «походом» список составлять… скажем, хоть на сорок человек! А мы — в обрез. Значит, вы, да я, да Толя Скворцов, и отряд… Точно тридцать семь, и ни одного человека больше.

Чем ближе надвигалась суббота, тем чаще обращались к Алеше товарищи с просьбами. Алеша никому уже помочь не мог.

— Сами виноваты, — отвечал он на нападки. — Так вам и надо! Сколько раз я подбивал комсомольцев на экскурсию — никто не поддерживал, а теперь все просятся.

В субботу после второго урока стало известно, что один из пионеров пойти не сможет — вчера катался на коньках, упал, хромает.

Значит, пойдет Костя Воронин? Или…

Алеша не торопился звать своего комсорга.

Миновал третий и четвертый урок — Алеша держал в секрете освободившуюся вакансию даже от Марианны Сергеевны, лелея мысль: как бы все-таки позвать Наташу? Нет, ни о каком примирении не могло быть и речи, он был бы с нею вежлив, не больше того… Но хорошо бы все-таки позвать ее, просто отблагодарить за летний лагерь, и за вечер у нее в доме, и за спектакль в школе.