Всю перемену после четвертого урока Алеша провел в передней директорского кабинета, у телефона. Сначала он узнал через справочный номер, как позвонить в Хореографическое училище, потом долго убеждал по телефону дядю Кузьму (он сразу узнал его голос), чтоб тот разыскал Субботину, разыскал немедленно. Не отнимая трубки от уха, Алеша ждал, ждал, томился… Стыдясь, он беспокойно поглядывал на каждого, кто слишком близко подходил к нему. Звонок! Кончено. Поздно… Но вместе с шумом звонка, сзывающего на последний в этот день урок, из бесконечной дали донесся к нему и слабый, удивленный голос Наташи: «Я слушаю!»

— Слушай, Наташа! — вскричал он счастливым голосом, но тут же откашлялся и заговорил строго, точно деловую телефонограмму передавал: — Слушай! Сегодня экскурсия на завод имени Сталина, та самая, о которой я столько мечтал. Выйдем из школы в половине третьего, точно! Есть одно свободное место. Хочешь?

…И вот пионеры третьего класса «Б» толпой высыпали на улицу, ждали автобуса с завода. Ребятишки разбредались веселыми группами по переулку. Алеша и Анечка покрикивали на них с высоты площадки у парадного входа, чтобы не уходили слишком далеко… «Вот и я стал покрикивать, как Марья Петровна в лагере!» — подумал Алеша.

Мягкий, безветренный и туманный выдался денек. Алеша все поглядывал в сторону набережной… И вот из тумана выделилась фигурка девочки в желтой кожаной шапочке с серой мерлушкой. Тысячи таких шапочек ходят по Москве, но, может быть, красные вязаные перчатки встречаются не так уж часто?..

— Алеша! Смотри! — крикнул удивленно Толя Скворцов.

Но Алеша и сам уже видел, что это она, Наташа. Она еще далеко, но уже видно ее оживленное, ищущее друзей лицо. И тогда в смущении, торопливо и сбивчиво Алеша сказал Марианне Сергеевне:

— Анечка, я не успел предупредить вас… Дело в том, понимаете… У нас Семенов ногу вчера на катке повредил. Ну и вот… Ему нельзя ходить по цехам…

— Семенов? Я его видела сегодня…

— Да, но он сильно хромает. Растяжение на левой ноге… Так вот… я пригласил из чужой школы… потому что она меня и Скворцова на спектакль в свою школу позвала, а я пригласил ее за это к нам на экскурсию. Можно?

Анечка внимательно глянула на него. Она ничего не ответила, только чуть-чуть, едва приметно, посветлело у нее в уголках губ.

Заводской автобус вскоре повез тридцать семь человек в далекий край Москвы. Алеша всю дорогу надоедал своим пионерам. Он поминутно окликал их по именам, требовал, чтоб не шумели, не перебегали с места на место. Ребятам доставалось, потому единственно, что их вожатый сильно затруднялся в разговорах со своей гостьей.

Но вот за стеклами автобуса мелькнула станция метро «Завод имени Сталина». Алеша стал объяснять, что и налево и направо, всюду, куда только хватает глаз, — это завод, его корпуса, его теплоцентраль, его многоэтажные жилые здания, его бульвар с молодыми липами и многочисленными пышными цветочными клумбами… Конечно, сейчас здесь никаких цветов, один снег. Но весной и летом это самый цветущий, полный аромата край Москвы.

Так Алеша вступил в исполнение обязанностей старшего в экскурсии и в то же время перебрался за черту принужденности и скованности.

За воротами, перед овальным цветником в снегу с фигурой Сталина на гранитном постаменте, экскурсия выгрузилась из автобуса. Детей встретили представители заводоуправления и среди них тот самый инженер-конструктор, о котором говорил Миша Рычков, — Иван Григорьевич Касьянов, лауреат Сталинской премии.

— Ребята! — обратился к пионерам инженер Касьянов. — Вы приехали к нам в знаменательные дни, когда нашему заводу исполнилось ровно двадцать пять лет. Что же здесь было четверть века назад?

Тут он для эффекта помолчал немножечко — и надолго потерял аудиторию. Ребята наперебой закричали ему сами о далеком прошлом завода…

Пустырь… Свалка мусора… Известно!.. Всем известно!.. Московская свалка… Вот что здесь было до революции! А потом были большие сараи, темные помещения с прокопченными стеклами, с деревянными верстаками, коричневыми и жирными от всякой грязи. «Правда?» А станки были с трансмиссиями, с допотопными, вращающимися под потолком валами, от которых тянулись к станкам хлопающие ремни. «Правда?»

Инженер поднял руку, взывая о тишине. Он улыбался детям все шире и веселее. Алеша помог ему водворить порядок.

— Прекрасно! — объявил экскурсовод. — В таком случае оставим старину в покое и перейдем прямо к нашим дням…

И вот наконец Алеша ходит по заводу. Исполнилась давнишняя его мечта. Вся неоглядная территория завода имени Сталина открыта перед ним. Он беспрепятственно путешествует по внутренним улицам, переулкам и площадям автомобильного города, просторы которого сплошь залиты асфальтом. Асфальт старательно расчищен даже теперь, в суровую зимнюю пору. На влажной его поверхности, как в чистом зеркале, отражаются высокие корпуса, бульвар, стрельчатые железные решетки, движущиеся в разных направлениях люди, бегущие стремительно машины…

Вскоре само собой получилось, что Анечка и Наташа, Алеша и Толя выделились в особую группу внутри единой экскурсии. Они следовали вместе с малышами из цеха в цех, они внимательно слушали, что говорит инженер Касьянов, приноравливаясь к уровню третьеклассников. Но в то же время вели они и собственные наблюдения, улавливали общую связь бесконечно раздробленных процессов, все ближе, все ощутимее проникались единством колоссального предприятия, где несколько тысяч человек творили сотни и тысячи машин — легковых, грузовых, автобусов…

В зале с кафельным полом, у сверкающей под обильным светом сборочной канавы, вырастали три новых «ЗИС-110». Передняя машина была уже почти готова, — кажется, оставалось только насадить колеса, украсить радиатор рубиновым флажком-эмблемой, установить антенну радиоприемника. На остальных только еще укрепили задний мост и вели подготовительные операции к приему моторов.

Алеша возбужденно показывал товарищам на отдельные детали и объяснял их назначение.

— Наташа! — звал он. — Смотри! Раньше надо было крутить ручку, чтобы поднять или опустить стекло. Верно? Тебе, конечно, приходилось это видеть в такси или в автобусе. Правда? — спрашивал Алеша и, бережно толкая под локоток, подвигал девочку ближе к машине. — Теперь у нас новое. Гидравлическая автоматика! Можно мне самому показать? — обратился Алеша к инженеру Касьянову, и тот, приятно удивленный его осведомленностью, разрешил действовать. — Смотри! — Алеша волновался так, будто он сам был изобретателем этого автоматического устройства и теперь, в ответственный, в самый решающий миг пробы, либо познает победу и восторг, либо испытает всю горечь провала и унижения. — Вот. Смотри! Я только нажимаю кнопку, больше ничего — и…

Широкое стекло, как будто само по себе, мягко и бесшумно стало опускаться. Алеша, торжествуя, отнимал палец — стекло в тот же миг останавливалось; он снова касался крошечной кнопки — стекло продолжало опускаться ниже, и вот оно уже полностью скрылось, оно исчезло в недрах лакированной дверцы.

— Ловко?

Алеше хотелось насладиться эффектом гидравлики еще полнее и дольше, но тут инженер Касьянов показал куда более интересную пробу. Он отвел своих гостей чуточку в сторону, к специальной камере, обложенной внутри тонкими трубками. В камере стояла еще одна машина, совершенно уже готовая, в последнем испытании на водонепроницаемость. Из бесчисленных трубок, ребристыми полукружиями охватывающих камеру, вдруг хлынули сотни струй. Они хлестали со всех сторон. Они шумно бились о машину. Под их ударами машина сверкала и лоснилась, она дымилась от брызг… Потом ее вывели наружу, внимательно осматривали: ни единой капли не оказалось внутри кузова, богато убранного кожей, медью, никелем, шелком, замшей, цветными ковровыми тканями.

Машина сверкала. Далеко в глубине чуточку приоткрылись створы соседнего, кузовного цеха. Оттуда показался лысый человек в комбинезоне, и вместе с ним проник сквозь створы луч света. И человек этот в комбинезоне, и этот слабый, мгновенный, далекий луч множественно отразились и в крыльях, и в капоте, и на боковых плоскостях, и даже в белых металлических сердцевинах колес.