— Валя, — сказал Гринька, — ты бы записалась в вечернюю школу.

— Рехнулся! — Мать оттолкнула Гриньку. — В мои-то годы!

— Еще и старше тебя ходят.

— Будет! — стукнула она кулаком по столу. — Выучила одного на свою голову! Нашел дурочку, родила ему в девятнадцать, пеленками обложилась, а он ручки помыл да за книжки.

— Сама не хотела учиться.

— Только и учиться было с тобой! По двадцати пеленок на день стирала.

— Валентина! Ты же меня бабушке отдала, мне трех лет не было.

Мать вскочила, замахнулась на Гриньку.

— Мучитель! Всю жизнь через тебя пропадаю!

— Могла бы и не брать. Мне тоже здесь мало радости.

— Как же это? — опешила она. — Где бы ты жил?

— Не пропал бы.

— К отцу, что ли, думал податься?

— Мое дело.

— Ты ему нужен, как собаке пятая нога.

— А почему он не женится?

— Потому как эгоист. Всегда был таким. Про свою выгоду много думает. Через это и нас с тобой бросил.

«Через это ли?..» Но Гринька не стал припоминать вслух горькие бабушкины жалобы: признать свою вину мать все равно не захочет. Он вынул из портфеля учебники. Раскрыл и полистал дневник. Росписи матери за две последние недели не было. Опять географ Василий Васильевич вздохнет: «Швырев, будь добр, пусть все-таки дома снова полюбуются на твой дневник, а заодно и подпишут». Если бы это другой учитель сказал, Гринька и ухом бы не повел. А вот не послушать Василия Васильевича было почему-то неудобно.

Гринька взял трехцветную Костину ручку, выщелкнул синий стерженек и приладился половчее за столом. Расписаться вместо матери — проще простого, и все же ему каждый раз было при этом как-то не по себе. Оглянувшись на мать (она продолжала у зеркала накручивать волосы), Гринька подумал: «Ладно, дело привычное». Он занес желтенькое острие ручки, закусил губу и… вдруг поймал себя на том, что собирался вывести заглавную букву «Ш». Вот была бы потеха! Открывает классный руководитель его дневник и видит подпись: «Швырев». Умора! Мог бы так пошутить: «Ты что же это, Гриша, сам себя в родители произвел?»

И погорел бы он, как швед под Полтавой! А что ответишь? Ничего. В дневнике же должна стоять подпись матери: «Андросова» — девичья фамилия ее. Ясно, что географ не пошел бы докладывать директору, но все равно приятного мало — перед всем классом разоблачил. «Хотя… можно было бы и вывернуться, — подумал Гринька. — Точно. Так бы ему ответив: «Василий Васильевич, зачем на меня такое говорите? Отца у меня нет, что ли? Это его роспись. В командировку приезжал…»

Гринька вздохнул, посидел с минуту и печально сказал, не взглянув на мать:

— Валентина, распишись в дневнике.

— Все злишься на меня?

— Расписывайся! — Он положил перед матерью раскрытый дневник. — Вот здесь, внизу.

Она покорно вывела свою фамилию. Все буковки написала, до единой. Даже на роспись не похоже.

— И здесь еще, — перевернул он страницу.

Поставив в конце фамилии аккуратную точку, мать послюнявила пальцы и отделила от волос новую прядь.

— Куда же тебе идти, Гринюшка? Комната у нас хорошая, большая. Кухня отдельная. Сами себе хозяева. Ванная с горячей водой. Чем же тебе плохо?

— Ты погляди, какие отметки-то, — не убирая дневника, сказал Гринька. — Замечания какие написали мне, погляди. Может быть, я человека убил.

— Злой ты, Гриня.

— Видишь, — показал он на красные чернила математички. — «Не приготовил домашнее задание». А тут: «Разговаривал на уроке». Теперь отметки. Физика — трешка…

— Четыре вот стоит, — заметила мать. — По географии.

Гринька показал другую страницу.

— Диктант писали — пара.

— А ты не переживай, — успокоила мать. — Тоже принесу, помню, двойку — дома крик до потолка: «По зеркалам не наглядишься! Косу отрежу!» Много мать понимала! Будто вся жизнь в отметках. Если не родился счастливым…

— Уходишь, что ли? — равнодушно перебил Гринька.

— К Тосе. День рождения у нее…

— А это продавать не буду! — Гринька ткнул ботинком в мешок с семечками.

— Что так? Или тридцатка лишняя в доме помешает?

— Сказал — не буду! Чтобы милиционер прицепился?

— И ладно. — Мать беспечно махнула рукой. — И сами управимся. Вкусные. Я и брать-то не хотела, да баба на станции подкатилась настырная: бери, бери, в городе втрое продашь… И ладно, сынка, сами управимся. Надолго хватит…

После ухода матери Гринька раскрыл учебник географии, а потом даже заинтересовался — лишний раздел прочел, который Василий Васильевич еще не задавал. Хотел было и за примеры по математике взяться, да раздумал: первомайские праздники на носу, обойдется. От нечего делать Гринька потасовал растрепанные карты, взглянул на ручку с серебристыми кнопочками. Усмехнувшись, он на чистом тетрадном листе вывел красными чернилами: «Дураки!» А рядом — синими чернилами: «Идиоты!» И наконец — черными: «Пеньки с глазами!»

Полюбовался своей работой и задумался. Прижмурил глаз.

— А сам кто? — спросил вслух. — Сам-то и есть пенек!

В самом деле Вавилон-то, видать, перетрусил не на шутку. Вот сумку ему и подсунул. «Пенек натуральный и есть! Даже не знаю, что в ней!» Встав с дивана, Гринька с трудом поднял матрас и вытащил желтую сумку. Тяжелая. Что же все-таки там?

Еще в воскресенье со всех сторон оглядел он сумку, но расстегнуть ее так и не хватило смелости. А сейчас почувствовал, что не сможет успокоиться, пока не посмотрит. Однако не тут-то было: металлический язычок на конце молнии утоплен в специальный замочек с дырочкой для ключа. Не так-то прост Вавилон! В коробке из-под леденцов Гринька отыскал какой-то маленький ключик, но, конечно, толку от него было, как от старой кочерыжки. Тогда согнул гвоздик и минут пять крутил им в разные стороны. И что-то щелкнуло в замочке. Потянул язычок — он вылез.

Не без волнения расстегнул Гринька молнию. Сумка была набита какими-то вещами, уложенными в прозрачные мешки. Вытряхнул из одного — джинсовые брюки! Вот, оказывается, какой у Вавилона товар. Покопавшись в сумке, Гринька на самом дне нашел пачку красивых, цветастых ярлыков. «Не по-нашему написано, — с уважением подумал он. — Не взять ли парочку?..» Но ярлыки были туго перевязаны тесьмой, и он не рискнул развязать. Нельзя. Вдруг пересчитаны? С Вавилоном хитрить опасно. Теперь бы вот уложить получше, как было. Если догадается, что лазил, по головке не погладит.

Водворив наконец сумку на место, Гринька для надежности прикрыл ее газетой. Скорей бы воскресенье — пусть забирает свой товар.

Так и не успел Аркадий Федорович нажать клавишу включения. Он взял из рук Леночки черные ботинки, осмотрел их и прежним шутливым тоном заметил:

— На меня… слегка маловаты. — И выставил вперед ногу. — Пользуюсь услугами магазина «Богатырь». А это тридцать седьмой. Хотя несколько и разношенный.

— У меня тридцать третий, — посчитала нужным сообщить Леночка, будто ее могли заподозрить в том, что она не узнала своих собственных ботинок.

Было трудно вот так, сразу, переключиться на иную волну, и Лидия Ивановна тоже чуть выставила ногу, приподняв, точеный каблучок.

— Тридцать шестой! Так что увольте — не мои.

И тогда они втроем вопросительно посмотрели на Костю. А тот стоял красный, словно минуту назад выскочил из парной бани, и мучительно соображал, как поступить: признать, ботинки за свои или тоже отказаться? Понимал: и то, и другое — плохо, ужасно плохо! Все это таит кучу опасностей. Как же он оплошал! Целый час возился с дурацким пылесосом и не догадался сбегать к Гриньке отнести ботинки…

Чтобы как-то выгадать время, Костя пожал плечами, на что отец тут же отреагировал:

— Туман загадочности сгущается сильнее.

Что же все-таки придумать?.. Но вот Костя, кажется, ухватился за спасительный кончик — дурачком надо прикинуться. Может, и пройдет?

— Не знаю, — произнес он, и снова его острые ключицы чуть не до самых ушей приподняли клетчатую рубашку.