— Мамочка! — Лена кинулась обнимать маму. — Мне так жалко тебя. — И принялась плакать.

И у Кости что-то запершило в горле. Тоже хотелось прижаться к матери. Но сдержался. Его только не хватало! Вот и отец обнял маму.

— Да что вы! — смеясь стала отбиваться Лидия Ивановна. — А мне, например, пса жалко.

— Пса? — изумился Костя. — Он же мог тебя разорвать!

— Ах, что мы знаем о собачьей душе. Я как-то читала в газете стихи. Начала наизусть не помню, но суть в том: на цепи сидит пес, он исходит злобным лаем и кажется необыкновенно страшным.

— Действительно, — сказал Аркадий Федорович, — собачья душа… А мне позволите немножко поэзии?

Костя и не подозревал, что отец умеет так выразительно читать стихи. «Очень естественно и эмоционально», — сказала бы их учительница по литературе.

Настоящий вечер поэзии получился. После отца Леночка захотела блеснуть. И блеснула! Когда только, малявка, научилась! Голос звонкий, глаза сверкают. Артистка! До того разошлась — чуть ли не детсадовские стихи начала вспоминать. И папа, и мама громко, как на концерте, аплодировали ей. И Костя хлопал. Не жалко. Да и то правда: здорово получалось у сестренки. А главное — всем было хорошо, весело, и каждый хотел сделать другому что-нибудь приятное. Вот Костя и хлопал, не жалея ладоней. И когда он сам тоже вышел на середину комнаты и, набрав полную грудь воздуха, собирался торжественно произнести: «Зима! Крестьянин, торжествуя…», но почему-то не произнес, а закатил вдруг глаза и… звонко чихнул, то все трое в один голос сказали:

— Будь здоров!

— Спасибо, — ответил Костя. Он снова набрал побольше воздуха и… вместо «Зимы» так же звонко чихнул еще два раза.

— Где же ты простыл? — забеспокоилась мама.

Костя мигом вспомнил, как несколько часов назад он стоял в холодной воде, вылавливая утонувшую сандалию, и очень испугался.

— Ничего не простыл. Это я… просто так, — сказал он и тут же чихнул в четвертый раз.

Аркадий Федорович усмехнулся:

— Просто так! А пословицу слышал: просто так и чиха не бывает?

— В школу не раздетый ходил? — поинтересовалась мама.

— Нет, в курточке, — уже совсем жалобно сказал Костя.

— На третьем уроке у вас сегодня, если не ошибаюсь, — физкультура? Верно? Она была?

— Ну… была, — вяло подтвердил Костя. Во всяком случае, мама не ошиблась: урок физкультуры и в самом деле значился по расписанию во вторник.

— В зале не холодно было? Не сквозило?

— Нормально, — Костя пожал плечами.

Поскольку чихать он, кажется, больше не собирался, Лидия Ивановна успокоилась, а Леночка, которая боялась, что родители опять начнут прорабатывать брата и кончится такой замечательный вечер, неожиданно радостным голосом предложила:

— Давайте танцевать! Папа, включишь магнитофон?

— Действительно! — оживился Аркадий Федорович. — Прекрасная идея!.. Лидуша, — с многозначительной улыбкой посмотрел он на жену, — а помнишь, как четырнадцать лет назад в Доме офицеров черноусый лейтенант медицинской службы буквально у меня из-под носа увел тебя на вальс?

— Значит, ты был недостаточно расторопен.

— Обещаю: такого не повторится. Итак, первый танец — только со мной! — Аркадий Федорович вынул из прозрачного чехла свой новенький японский магнитофон и выдвинул ящик стола, где хранились пластмассовые кассеты со всевозможными записями…

Молодец все же у него сестренка! Молоток! И язык, оказывается, умеет держать за зубами. Благодарный Костя завел Леночку в соседнюю комнату, достал из портфеля почти еще целую пачечку жевательной резинки и сунул сестренке розовый квадратик.

— Бери. Угощаю.

— Жвачка? Где достал?

Молодец-то молодец, а без глупых вопросов никак не может!

— Где достал, больше нет.

— Гринька дал? — шепотом спросила Леночка.

— Дался тебе Гринька! — поморщился Костя. — В школе за трехцветную ручку выменял… Все равно она треснутая была.

Когда они вернулись в зал, на маме уже сверкали белые лакированные туфли на тонких каблуках.

— Какая ты красивая! — расширив глаза, протянула Леночка. И побежала в переднюю. — И я надену белые туфли! — донеслось оттуда.

Ни с какой стороны не ожидал сейчас Костя опасности. А напрасно. Причина для тревоги у него должна была возникнуть, как только сестра побежала надевать туфли. А он не обратил внимания, расслабился. Стоя возле отца, с интересом наблюдал, как тот отыскивал нужную запись, потом отец нажал блестящую клавишу, и откинулась крышечка со стеклом. Аркадий Федорович вставил кассету в гнездо, и только собирался утопить следующую клавишу, как распахнулась дверь и вошла Лена. В руках она держала черные Гринькины ботинки.

— Чьи это? — обведя всех недоуменным взглядом, спросила она.

После того как умерла бабушка, Гринька уже четвертый месяц жил у матери. А привыкнуть к ней так пока и не мог. Звал он мать просто Валя. А если был чем-то недоволен, то говорил совсем как посторонней — Валентина. Мать на такое обращение сердилась. Ей нравилось, когда он называл Валя. Подружкам так объясняла:

— Для мамы-то я молода ему. Нехай братом числят. Вон какой вымахал! А в свои тридцать два я еще шикарную жизнь устрою.

Но что-то у нее не устраивалось. Не раз Гринька видел ее печальной, а то и плачущей. Или, наоборот, слишком веселой (в такие минуты от нее пахло вином).

Вот и сейчас, едва вошел в комнату, почувствовал запах спиртного. Или показалось? Покосился на мать. Распустив медно-красные волосы, она сидела перед зеркалом, что-то мурлыкала под нос и накручивала пряди волос на бигуди.

— Снова тяпнула? — грубовато спросил Гринька.

Мать не обиделась. Повела на него зеленоватыми блестящими глазами, засмеялась:

— Ах, милиционерик ты мой! Все-то видишь, все-то слышишь. Ну, приняла стаканчик, не отпираюсь. Что за беда! Веселюсь, как умею. На свои. Не украла. Кто запретит? И ты, Гриня, не попрекай меня. Ни в чем я перед тобой не виноватая. А если стаканчик приняла…

— Часто принимать стала.

— Так жизнь, Гринюшка, у меня такая. Как шуба горелая — ни тепла, ни виду. Крутилась-вертелась, сеяла-веяла, а что осталось? Шиш.

У Гриньки уже готово было сорваться с губ: «Сама и виновата», но, взглянув в ее сторону, увидел в зеркале, что по щекам матери текут слезы. Он подошел к ней, тронул за плечо.

— Валя, ну чего ты? Смеялась, теперь плачешь…

Не закрепленный резинкой, как живой, раскручивался медный локон волос. На стол упала жестяная трубочка. Мать вздохнула и вытерла слезы ладонью.

— Не буду больше. — И попробовала улыбнуться.

— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Гринька, — чего плакать-то! Смотри, какая красивая ты. Я бы первый в тебя влюбился.

— Сердешный ты мой. Кровинушка. — Она притянула сына к себе и снова, кажется, готова была заплакать. — Что в ней, красоте-то? — всхлипнув, сказала она. — Тревоги девичьи да погибель.

— А сама кудри накручиваешь! — не удержался Гринька.

— Кабы не красота моя, может, и была бы я счастливая, — оставив без внимания ехидное замечание сына, качнула мать головой. — Через красоту свою и терплю, обежало меня счастье сторонкой…

Гринька наморщил лоб. Сразу и не возьмешь в толк, как это и почему. Вспомнились горькие бабушкины вздохи: «Валентинка-то что послаже любит. Извертелась. В ухи ей всякого-такого нашепочут — она и верит. А Митя — степенный, цену себе знал. А главное, напередки далеко ушел. Мало техникума — в институт записался. Днем — на работе, вечером — за книжками. А Валентинка — даром что и ты уже народился — все по своим подружкам. Как незамужняя. Нет чтобы за Митей по учебе тянуться, так ей перво-наперво себя надо было показать. Хвостом покрутить. Докрутилась!»