Еще у машины Вавилон заметил в широком окне комнаты лицо матери. Измаялась. Ждет — не дождется. И уж, конечно, при полном блеске. Ее хлебом не корми — дай намарафетиться. Что ж, пожалуй, это кстати. Не стыдно за нее, держит фасон, не сдается. В свои-то сорок два еще куда как смотрится! Хоть в третий раз под венец.

Вавилон и ключ не стал вынимать из кармана: пусть мать сама откроет, это доставит ей удовольствие.

— Маман, познакомься, — сказал он, довольный, что не обманулся в своих ожиданиях: Алла Игнатьевна выглядела даже лучше и моложе, чем он представлял.

— Очень приятно. Очень приятно, — сияя доброжелательностью и светом фарфорово-кукольных глаз, повторяла она.

Все же отдавать полную инициативу в руки матери, которая уже распахнула дверь в гостиную, было опасно, и Вавилон поспешил провести друзей в свою комнату.

Здесь, на правах хозяина, он, не мучаясь сомнениями, предложил Наташе снять мохеровую кофточку и собственноручно повесил этот ее невесомый наряд на плечики. Затем включил стоявший наготове магнитофон. Включил на малую громкость, однако ритмичные звуки модернового американского джаза туго наполнили пространство комнаты. Одна из колонок, блестя вишневым полированным деревом, была установлена на тумбочке, возле тахты, другая лила звук из противоположного угла, сверху (стояла на шкафу).

— Элвис Пресли, — посмотрев на ближнюю колонку у тахты, с видом профессионала изрек Роман. — Король рок-н-ролла. Вознесенный до небес идол шизофреников и наркоманов.

Наташа, покачивая в такт мелодии плечами, всем корпусом повернулась к Роману.

— А по-моему, очень даже милая музыка.

— О, женщины! — в изнеможении простонал Роман. — Надо же так обругать короля рока: «милая музыка». Это великая музыка!

— Тем более! — ничуть не смутилась Наташа и, пританцовывая, стала расхаживать по комнате, с любопытством разглядывая все, что здесь было. На это ушло минуты две, и Вавилон с радостью подумал, что Наташе у него понравилось. И действительно, еще более округлив дуги бровей, она проговорила, будто удивляясь:

— А у тебя мило. Даже цветы… — И шагнула к сирени. — Интересно: найду счастье?

Но вместо того чтобы отыскивать «счастливое» соцветие из пяти лепесточков, она скосила большие серые глаза мимо букета и долго — так что Вавилону стало вдруг не по себе — рассматривала девицу в купальнике, улыбающуюся из-под зонтика.

— Может быть, к делу сразу приступим? — не нашел ничего лучшего сказать смутившийся Вавилон и поднял матрас дивана.

— О, весьма и кстати, — поддержал Роман. — Развей наконец зыбкий туман мучительных сомнений.

Вавилон открыл ключиком замок желтой сумки и вынул тяжелую кипу джинсов, упакованных в целлофановые мешочки.

— Тут, Наташа, твоя помощь нужна. Ярлыки пристрочить и вшить молнии. — И Вавилон уже из другого места, отставив на книжной полке журнал, словно из тайника, достал с десяток застежек.

— И ты веришь в эту затею? — критически рассматривая мелкие желтого металла зубчики молнии, спросил Роман.

Вавилон, видимо, ждал такого вопроса — ответил убежденно, с запальчивостью, даже красные пятна на скулах проступили:

— А для чего бы затевал тогда всю эту канитель?! Молнии подходящие доставал, штампик специальный заказывал. Так просто? Нет, это верняк. Ярлыки еще приладим, соответствующую упаковочку дадим. Завтра мне обещали бельгийские мешочки. Люкс! Точно, верняк, сто процентов гарантии, что сойдут за фирменные «Супер райфл». Представляешь, «Супер райфл» — фирма с железной репутацией!

— О-о, — погрузив пальцы в смолянисто-черную бороду, протянул Роман. — Это уже красивые ассигнации рисуются. Вполне и определенно. Плюс — психологический фактор. Что ж, по рукам, старина!

Вавилон удовлетворенно пожал протянутую руку.

— Значит, будут колеса?

— Слово джентльмена!

— Тогда — за дело! Наташа, несу швейную машинку.

— Всецело и полностью, — покорно вздохнула Наташа. — Вечная истина: самая трудная работа достается женщине.

— А мне, старина, — лишь по глазам и заискивающему голосу можно было понять, что Роман улыбается, — если помнишь, ты обещал мне бокал вина.

— Еще одна старая истина, — без улыбки заметила Наташа, — женщина — за работу, мужчина — за вино.

— Натали, виноват ли я, что кроме оркестровой трубы, предметы иного назначения держатся в моих руках крайне ненадежно. Лучше у окна в это время посижу. Созерцание машины с целью ее сохранности…

Вавилон толкнул дверь. Этого болтуна не переслушаешь. В кухне он открыл холодильник, достал бутылку «Ркацители». Пусть себе потягивает вино и болтает сколько влезет. Какой еще прок от него. От Гриньки и то больше пользы. Ладно, хоть машину дает, и то спасибо.

Из своей комнаты вышла мать. По-прежнему нарядная и чуточку обиженная.

— Для приличия и со мной могли бы немного посидеть.

— Ма, красивая моя, обязательно посидим. — Вавилон обнял круглые и гладкие плечи матери. Алла Игнатьевна вмиг растаяла и горячо зашептала:

— Волик, она — прелесть! Где ты ее разыскал? У вас, прости, что — роман?

— Вот именно — Роман, — обреченно вздохнул сын. — В Романе все и дело.

— Отчего же так грустно? Ты должен радоваться. Любовь к такой девушке — это счастье. Она облагородит тебя…

— Маман, хоть ты не трави меня!

— Ничего не понимаю. Да в чем дело?

— А в том, что хороша Маша, да не наша.

— Как?.. — ошеломленно спросила Алла Игнатьевна. — Она с этим… бородатым?

— С этим, — подтвердил Вавилон. — С бородатым… У него — все. И борода, и машина, и Наташа. Вот и сухое вино ему же несу. Счастливчик…

Кабинет биологии помещался на втором этаже, совсем недалеко от Гринькиного класса. На каждой переменке Гринька проходил (а то и по нескольку раз) мимо дверей кабинета и всякий раз с тайной радостью думал о том, что в кармане у него лежит ключ от замка и он может в любой день потихоньку зайти в кабинет, потрогать всякие экспонаты, приборы, а главное, посмотреть в микроскоп.

Но идти одному, он считал, было бы теперь нечестно. Сам же разболтал Киселю про ключ и предложил вместе смотреть в удивительный микроскоп. Может, напрасно разболтал? А все из-за той крестовой десятки. Жалко стало Киселя, вот и сказал про микроскоп, думал, что обрадует. А тот вроде и не обрадовался нисколько. Три дня уже прошло, он и не вспоминает. Неужели не интересно ему? Или просто трусит? Напугали его папочка с мамочкой. Слабак! Не иначе как над уроками сидит потеет теперь. Двоек-то нахватал сдуру.

Гриньке стало скучно. С десяток раз объехал на велике самые удобные дорожки двора. И вдоль Костиного дома покатался, не одну ребристую трассу проложил под его балконом. Не выглянул дружок Костя. И призывных дзинь-звоночков будто не слышал.

Совсем, видать, заучился. Гринька сплюнул и уже собирался взять курс на свой возвышавшийся девятью этажами дом, как вдруг на сверкающий в лучах солнца руль, рядом со звонком, уселась маленькая, необыкновенной красоты бабочка с узенькими и прозрачными нежно-зелеными крылышками.

Гринька смотрел на нее изумленно, боясь дышать. Потом стал медленно приближать руку к нежданной гостье… Есть, попалась! И вновь долго, не мигая, рассматривал он свою изумрудную пленницу. Насмотревшись, достал спичечный коробок, без жалости высыпал на землю спички, а их место заняла зеленая бабочка. Подержав коробок возле уха и ничего не услышав, Гринька решил, что пленнице одной скучно. Через минуту он подселил к ней темно-синюю муху, усевшуюся погреться на седле его велика.

Бережно, спрятав «зоопарк» в нагрудный карман, Гринька одним махом вскочил на седло и энергично закрутил педалями. Не останавливаясь у своего дома, промчался дальше, на улицу, и затормозил возле молочного магазина. Телефонная будка была свободна. Гринька не пожалел двушки, набрал номер Костиной квартиры. И когда трубку подняли, сказал:

— Слушай, Кисель, это я. Узнал?.. Один дома?