— Гринюшка, — обходя кастрюлю, на которой красовалось его послание, виноватым шепотом выговорила Валентина. — Посиди пока там… — И, взяв сына за плечи, слегка подтолкнула к двери кухни.

— Кто он? — Гринька не смотрел на мать.

— Ты не знаешь… Знакомый.

— Снова пила?

— Ох и милиционерик ты! Да чуть-чуть. Пригубила только.

— Пригубила! И с какой это радости накурил он… знакомый твой. Не продохнешь.

— Мужчины. — Она вяло махнула рукой. — Такая порода.

— А отец?

— Что?.. Какой отец?

— Один у меня отец. Будто не знаешь! Дмитрий. Он тоже курил?

Она уставила на сына зеленые, разом сузившиеся глаза.

— Ты чего это выдумал? — И погрозила пальцем. — Душу вздумал травить мне! Перечеркнула я Дмитрия. Крест-накрест. Не знаю, не помню. Вот так. — Она взялась за ручку двери. — Сиди тут, и не слышала чтоб тебя!

И Гринька сидел. Была у него в детстве привычка кусать ногти. Бабушка Катерина не один раз пальцы ему перцем натирала. Все-таки отучила. А тут вспомнилась давняя привычка — на двух пальцах до основания обкусал ногти.

Ловко у нее получается: не знает, не помнит! Привела себе мужика, милуется с ним и все на свете забыла. Чего уж тут про какое-то кино говорить! И не подумала, конечно. И записку не прочитала. Подумаешь, кино! Ей и на Дмитрия, его родного отца, наплевать. Пусть плюет, если не нужен. А, ему, Гриньке, очень даже нужен.

Не меньше получаса просидел он на кухне за столом, безжалостно обгрызая ногти и глядя в черное ночное окно. Злость разгоралась в нем жаркими углями. Хотелось вскочить, рвануть дверь и крикнуть, заглушая надоевший, заунывный голос певички в проигрывателе: «Эй, ты! Проваливай отсюда!»

И когда уже казалось, что терпеть больше нет сил, дверь открылась, и вошла мать.

— Что же так сидишь? — без укора сказала она. — Чаю бы согрел. — И протянула руку — поправить воротник его рубашки.

Он резко мотнул шеей. Прошипел, будто на те угли, что горели в груди, плеснули водой:

— Пусть он уходит! Слышишь, Валентина, пусть уходит! Я вилкой его ширну!

— Тише ты, злыдень. — Она крепче прикрыла дверь. — Погибель ты моя. Спутал по рукам, по ногам… — И осторожно, чтобы не стереть краску, смахнула пальцем слезу.

Но сын не смягчился:

— Валентина, снова говорю: пусть уходит.

— Ну чего заладил! Сейчас и уйдет. Сейчас… Души у тебя, Гриня, нету.

— Зато у тебя в два обхвата. Один, другой, этот теперь…

— Ах, что ты понимаешь. — Она вздохнула и, одернув платье в клеточку, ушла в комнату.

Действительно музыка смолкла. Слышался тихий разговор, шаги. По рифленому стеклу кухонной двери проплыла тень, за ней — другая. Через минуту хлопнула наружная дверь.

Гринька подождал немного, послушал. Ни звука. Он вышел из кухни. Свет горел, однако в комнате никого не было. Выглянул в переднюю, сунулся в туалет — пусто. Тогда он догадался и поспешил на балкон. Так и есть: вышли из подъезда вдвоем. Она держала его под руку.

Долго, пока не скрылись за углом, провожал Гринька взглядом их неясные силуэты.

В закутке матери, за ширмой, где темнела застеленная кровать, а в изголовье стоял старенький проигрыватель, он увидел на столике блюдце, забитое окурками, тарелку с кружочками колбасы и недопитую бутылку вина. Другая бутылка, пустая, валялась на полу. Гринька был голоден. Съел три кружочка колбасы и, взяв бутылку, понюхал. Пахнет хорошо. А на вкус? Сладкое вино чуть обожгло рот. Глоток, второй… Внутри бутылки глухо булькало, терпкая жидкость лилась в горло. Лилась, пока он не захлебнулся.

Прокашлявшись, Гринька немного посидел на кровати, потом вышел из-за ширмы и с минуту стоял, дивясь, как покачиваются стены, куда-то плывут потолок, буфет, стулья, диван, алюминиевая кастрюля, почему-то очутившаяся посреди пола… Ах, это же та кастрюля, та самая. Гринька покривил губы и, размахнувшись, изо всей силы ударил по кастрюле ногой. Гром и звон сотрясали стены и весь большой дом. А секунду спустя, замерев, Гринька слушал тишину. Хоть бы какой-нибудь звук. Никого. Пустота. Он один. Один во всем свете.

Шагнув к дивану, Гринька повалился на него и закрыл глаза.

Аркадию Федоровичу пришлось даже рисовать схему. Никак иначе невозможно было доходчиво и просто объяснить сыну взаимодействие магнитных датчиков и прокатных валков, которые должны чутко реагировать на самые малые изменения в толщине несущегося стального листа.

На этот раз (через полчаса собирались отправиться на экскурсию в цех) Костя слушал очень внимательно, добросовестно разглядывал схему и что-то, кажется, начал понимать. Наконец он попытался наморщить лоб, отчего лишь приподнялись пушистые брови, и, помотав головой, изрек:

— Не получится. Это сделать невозможно.

— Ты так думаешь? — озабоченно, словно перед ним сидел опытный инженер, спросил Киселев-старший.

— Факт! — подтвердил Костя и ткнул пальцем в схему. — Смотри. Вот датчик в этом месте измерил вашу полосу и увидел, что она плохая. Ну, скомандовал он валкам, что надо, валки исправились. Хорошо. А сколько за это время бракованной полосы уже получилось? Ага! Ведь сказал, как скорый поезд летит она.

— Гляди-ка, — приятно удивился Аркадий Федорович, — самую сердцевину ухватил! Верно: в этом вся закавыка. Только, дорогой мой скептик, и мы не лыком шиты! Думаем эту закавыку перехитрить. Датчики поставим как можно ближе к валкам. Тогда они мгновенно и будут реагировать, вернее, управлять. Как, например, шофер за рулем. Разве он ждет, когда машина в кювет съедет? Не ждет. А беспрерывно чуть-чуть руль подправляет.

— Правильно! — сразу поняв про руль и шофера, обрадовался Костя. — Тогда все в порядке! Чего же вы не сделаете?

— О, если бы так просто, — вздохнул Аркадий Федорович. Посмотрев на часы, он сказал: — Без пяти девять. Дискуссию мы в цехе продолжим. Живьем, как говорится, увидишь… Что-то Гриши нет. Как он человек — аккуратный?

Вопросик! Сразу не ответишь. Костя вспомнил, как Гринька требовал долг, усмехнулся:

— Если про свою выгоду, то аккуратный, не забудет.

Отец с интересом взглянул на него.

— Ну-ну, — кивнул он, будто приглашая сына к откровенности.

Но Костя ни о чем таком, разумеется, говорить не стал.

— Я схожу за ним, — с излишней торопливостью сказал он. — Вдруг в самом деле забыл?

Смущение сына не ускользнуло от внимания Аркадия Федоровича. «И здесь не все так просто, — подумал он. — Здесь и схему не нарисуешь…»

Сначала Костя постучал негромко, а потом — сильней. Но дверь никто ему не открывал. Неужели разминулись? Может, пока он на лифте ехал, Гринька по лестнице спустился? Костя уже снова собирался юркнуть в лифт, но все же для верности постучал в третий раз. И сразу услышал шаги.

Гринька стоял на пороге одетый, в штанах и рубашке, а вот лицо у него было совершенно сонное, и рыжие густые волосы лохматились во все стороны.

— Привет! — сказал Костя. — Ты спал, что ли? Я барабанил, барабанил — хотел уходить.

Странно вел себя Гринька. Как на заморское чудо, пялил на Костю глаза, потом облизнул губы и выговорил:

— Здорово.

Вернувшись в комнату, Гринька с недоумением оглядел на себе штаны, рубашку.

— А электроэнергию экономить надо. — Костя повернул выключатель. — В лифте у вас плакат висит: «Экономьте каждый киловатт-час энергии».

— Это я одетый, значит, спал? — удивился Гринька.

— Да ты что, никак не проснешься? — Костя показал на будильник. — Видишь, сколько времени! Это еще на пять минут у вас отстают. Давай умывайся скорей, и пошли.

— Куда пошли?

— Память проспал, да? На завод. Папин цех смотреть. Стан «2000».

Гринька нахмурился, увидел валявшуюся под столом кастрюлю и торопливо заглянул за ширму. Кровать матери, как и вчера, была застелена. На тарелке лежали кружочки колбасы, стояла бутылка. Гринька прошел к дивану, сел и тупо уставился в пол.

— Эй, эй! — подергал его за рукав Костя. — Я же специально зашел за тобой. На девять часов договаривались, а ты…