— Принимаем Леночку в наше мужское сообщество? — спросил начальник похода.

— Боюсь, — застегивая пуговицу на воротнике рубашки, потешно вздохнул Гринька. — Трудно нам придется.

Посмеялись и принялись за черешню. Это Лидия Ивановна подвинула вазу на середину стола и скомандовала:

— Чтобы через пять минут управились!

Когда ягод в вазе оставалось на донышке, Аркадий Федорович хлопнул себя по лбу:

— О себе же забыл! У меня обязанности такие: общее руководство и палатка… Возвращаемся двадцать первого. Накануне проводим весь день у Белого озера. Прекрасное место. Лес, ягоды, купание. Это в пятнадцати километрах от города. Последний ночлег, а утром автобусом приезжаем домой… Итак, — начальник похода посмотрел на часы, — с черешней справились, все вопросы решили, а время уже немалое, скоро девять. Но, ребята, помните: сборы сборами, а занятия в школе продолжаются. Не забывайте об уроках.

— Какие сейчас уроки! — сказал Костя. — Время только отсиживаем. Никто и не слушает.

— Это что, правда? — посмотрел Аркадий Федорович на жену.

— Беда с ними, — сокрушенно подтвердила та. — Лето. Все устали. Об отдыхе думают… Но ничего, ничего, — вспомнив о своем учительском долге, сказала Лидия Ивановна. — Досидим. Доучимся. Не первый раз. Каждый год так.

Выйдя от Кости, двое будущих участников похода направились домой.

— Как интересно у них! — сказал Симка. — А черешня вкусная! Тебе понравилась?

— Ничего… Ну мы с тобой поднавалились!

— Сама сказала, чтобы в пять минут управились. Мы и… управились. — Симка засмеялся и преданно взглянул на приятеля. — Мне что-то и расставаться не хочется. Идем к тебе? Посидим еще, поговорим.

— Нет, — быстро ответил Гринька. — Ко мне нельзя. — И тут же ругнул себя: «Сказанул тоже!» — Полы мать покрасила. Потому и нельзя, — добавил он, чтобы Симка чего-нибудь не подумал.

— Тогда идем ко мне?

«И то лучше, — решил Гринька. — Глаза бы не смотрели на этого усатика. Может, спать ляжет, когда вернусь…»

Дверь им открыла Зойка.

— Не поздно с визитами? — Она стояла в дверях, подняв растопыренные пальцы с красными ногтями, точно хотела вцепиться ими в непрошеного гостя.

— У нас дело важное! — бесцеремонно отстранив сестру, сказал Симка и наморщил нос. — Опять лаком своим навоняла. Видел, — кивнул он товарищу, — в восьмом классе, а ногти красит.

— Ты еще будешь указывать! — Зойка шлепнула его ладонью по затылку. — Свою-то гриву сколько времени стричь не хотел! И я к тому же почти самостоятельный человек. В училище поступаю, государственную стипендию получать буду.

— Сима, — послышался из кухни голос, — ты с кем пришел?

— Пап, это Гриня Швырев, друг мой. — Чувствовалось, Симке приятно было произносить «друг мой». — Мы к тебе, пап…

Дядя Саша сидел на табуретке и круглым ножичком с зубчиками чистил картофель. Делал он это легко и проворно, и было очень странно видеть, что голова его с густой проседью повернута в сторону.

— Пап, — сказал Симка, — а мы в Подгорном двенадцатого числа будем. Как там разыскать тот камень?

Нож с зубчиками замер в быстрых руках слепого.

— Будете, значит? Это хорошо. Какое оно теперь, село, взглянуть бы. Ты, Сима, все примечай. Расскажешь потом… А камень — как его не увидеть! У самого берега стоял. Да и сейчас там же. Куда денется? Если так прикинуть… тонн сорок будет. Один такой. Другие против него, как цыплята против курицы.

— Пап, ты за этим камнем и лежал, когда немцы подползали?

— За этим, сынок. — Дядя Саша опустил в ведро с нечищеным картофелем нож с деревянной ручкой и ровно, как неживые, положил на острые колени руки.

— И мама с тобой была?

— Была Настя.

— Пап, ты расскажи.

— Так говорил я тебе.

— А ты еще раз. Интересно. Значит, мама была вместе с тобой за этим камнем?

— Была. А как же. Я и в село-то пришел из-за Насти. В лес хотел увести ее. Боялся, что в Германию Настю заберут. Хватали тогда молоденьких. На работу отправляли.

— А сам ты в лесу был?

— Скот там хоронили. Чтобы врагу не попал. Как стал немец подходить к селу, скот решили в леса угнать. И я пошел. Рана, из-за которой по чистой списали, тогда уже поджила. — Дядя Саша потрогал затылок, нащупал бугорок. — Вот сюда осколок мины шарахнул меня. Под Барановичами дело было, в самом начале войны. Вечером ранило. Всю ночь пролежал. Утром как мертвяка подобрали. А в селе, видишь, выдюжал. Голова вот только лет пять сильно болела. А так ничего. И ходил шибко, и сила в руки вернулась. Вот, значит, и надумал я спасать Настю. Переплыл ночью в лодке через реку, пробрался в село. Уговаривать Настю не пришлось, сама видела — вот-вот заберут ее. И пошли тихонько к реке. Через луг. Тут и напоролись на немецкий пост. Обидно: у самой реки уже были. И лодка там была спрятана. Вот и пришлось занять у камня оборону. Пришлось…

— Но вы же отбились от немцев?

— Отбились, сынок.

— Так ведь хорошо, что отбились!

Дядя Саша вздохнул.

— Ну чего ты, — наседал Симка, — ведь отбились!

— Ранило Настю…

— Но это же бой. И тебя могли ранить, даже убить.

— Могли, — печально согласился дядя Саша. — Могли. — И больше он ничего не сказал. Нащупал в ведре нож и снова принялся чистить картофелину.

Симка дал приятелю знак: пошли, мол. В комнате он помолчал, насупившись, и сказал:

— Слова больше не вытянешь… Так-то он любит рассказывать, как воевал, как скот сохранили. А про этот бой у камня, когда маму ранило, не хочет говорить.

— Вспоминать, наверно, тяжело, — заметил Гринька. — А ты все равно что полицай: давай говори! Так и хотел тебя стукнуть… Слушай, а ловко он эту картошку — жик, жик! Я и то не смог бы так.

— Научился, — проговорил Симка. — Третий год чистит… Как мама умерла.

Если бы Швыреву еще вчера утром сказали, что он будет просить извинения у англичанки, Гринька только рассмеялся бы, ни за что бы не поверил.

И вот он стоит у лестницы, жалкий, взволнованный, больно прикусывая губы, и все смотрит, смотрит в коридор, где у окна разговаривают двое пожилых людей — географ Василий Васильевич и тучная, в обвисшей кофте Зоя Николаевна. Сколько раз Гринька видел ее на уроке, все; казалось бы, можно было разглядеть в ней, но только сейчас он заметил, как сутулится спина Зои Николаевны, как неверно стоит левая нога (то-то она прихрамывает), как набухли на руке вены (очевидно, портфель тяжелый и рука устала держать его). И чем дольше он ждал, когда Зоя Николаевна закончит разговор с географом и направится сюда, к лестнице, тем яснее, отчетливее становилась для него та истина, что он, сильный, ловкий и такой уверенный в себе, нанес боль этой старой больной женщине. Вчера, слушая Ларису Васильевну, он до конца не понимал этого. Только сейчас увидел все. Сознавать это было гадко и совершенно непривычно для него. И потому Гринька страдал.

Прихрамывая, Зоя Николаевна шла к Гриньке. Ему так казалось, что она идет к нему. На самом деле учительница намеревалась спуститься на первый этаж, к буфету, и выпить минеральной воды. Ее мучила изжога. И потому Швырев возник перед ней неожиданно, она даже сбилась с шага. Он стоял, не зная, что сказать. То есть знал, чего бы легче сказать: «Простите меня, Зоя Николаевна», но эти слова не выражали того, что он чувствовал.

— Ты мне хочешь что-то сказать? — помогла ему Зоя Николаевна.

— Да.

— Я слушаю.

— Вы можете меня ударить?..

У Чумаковой не было привычки оборачиваться назад. Сидела она за партой прямо, чинно и слушала, что говорят учителя. А на уроке истории дважды оглянулась. Первый раз соседка ногой толкнула ее под партой:

— Посмотри-ка, «биолог» цветет! Шесть номеров, наверно, по лотерее угадал.

И правда: будто не в классе Швырев сидит, а в кино и показывают какой-то веселый фильм.

Галка даже растерялась: на человека неприятности свалились, а он радуется. Оглянулась во второй раз — то же самое.