Почему это село назвали Подгорное? Надо было по-другому назвать — Нагорное. Потому что стоит не под горой, а, наоборот, на высоком месте. А река протекает внизу. От села до реки надо долго идти по лугу.

Камень, о котором говорил отец Симы, увидели сразу же. Он был огромный и стоял один. Мы и пошли к нему. Там решили и палатку поставить. Этот камень со всех сторон разглядывали, хотели следы от пуль отыскать. Какие-то царапины и ямки на нем виднелись. Может, и от пуль. Ведь столько лет прошло. Костя взял палку и лег у камня, будто он отец Симы, а нам сказал, чтобы отошли за маленькие камни и стали бы ползти к нему, будто фашисты. Я не захотела быть фашистом. И Сима не хотел. Он пошел помогать папе ставить палатку.

Мы, как всегда, развели костер и стали готовить ужин. Раньше то и дело смеялись. И смешного ничего нет, а все равно весело. В этот раз смеяться не хотелось. Наверно, из-за этого камня.

Мы стали ужинать, а с другой стороны реки к нам поплыла лодка с такой большой копной зеленой травы, что мы сначала старика не заметили. А он сидел в лодке и подгребал веслом воду то справа, то слева. Он подплыл ближе, и мы увидели, что один глаз у него закрыт черной повязкой. Он поздоровался и спросил, кто мы такие. И попросил папироску. Папа сказал, что не курит, и позвал его ужинать с нами. Старик ужинать не захотел, а просто сел у костра. Наверно, устал, столько травы накосил. Сначала не очень интересно было слушать — про погоду говорили да как в городе жизнь идет. Я уже хотела пойти в палатку и почитать книжку, но тут папа сказал, что отец Симы Александр Калачев родом из этого села и даже в бою когда-то участвовал у этого камня. И старик сразу оживился. Сказал, что отца Симы хорошо помнит, они вместе скот от немцев спасали. И про бой у камня знает. И Настю, Симину маму, знает. Она, сказал он, в селе первой красавицей была. «Мать-то, я слыхал, умерла?» — спросил он у Симы. «Уже третий год пошел», — сказал Сима. «И отец ослеп, — вздохнул старик. — Видишь, какая беда. Через Настю, может, и глаз лишился». — «Нет, — сказал Сима, — папа давно не видит. Это оттого, что в голову миной его ранило». — «Это я знаю, — сказал старик. — Я о другом. Когда здесь-то, у камня, бой был, то Александр дюже за Настю испугался. Ей тогда всего семнадцатый годок шел, и была она ему невеста. Настя не хотела бросать его одного у камня, а он силой втолкнул ее в лодку и приказал, чтобы лежала тихо. И отпихнул лодку на течение. А сам часа два еще отбивался на берегу. Троих немцев положил. А трое других так и отступились, в село ушли. Ну, Александр — скорей по берегу, Настю свою искать. Аж до плеса дошел, верст пять все лодку высматривал. И высмотрел наконец. Стал Настю кликать. Думал, рядом где-то. Кличет — не отзывается. Недоброе почуял. И лодка почему-то к берегу не приткнута. Разделся, а был октябрь, добрался до лодки. Лежит его Настя. Телогрейка кровью залита. В грудь пуля подала… Перевязал, ночи дождался и в лес принес. Долго мучалась. Думали, не выживет. Ни днем, ни ночью Саша не отходил от нее. Не мог простить себе, что насильно, своей рукой втолкнул ее в лодку, будто на смерть послал».

«А потом что было?» — спросил Сима.

«Что потом? Выздоровела. Поженились с Сашей. Сыночка вот такого народила. — И старик погладил Симу по голове. — Жить бы да жить нашей красавице. Не дюже много годков пожила. А какая была певунья!..»

Я слушала старика с черной повязкой и мне так жалко было и Симу, и отца его слепого, и маму Настю его, хотя и не знала ее. Может, и видела раньше во дворе, да не помню. А в палатке, когда лежала рядом с папой, я думала о войне. Как хорошо, что никакой войны у нас давным-давно нет. Так хорошо! И папа у меня есть, и мама, и даже брат Костя.

Так много всего случилось! В лесу Костя ежика поймал. До чего смешной! Я притронулась к нему палочкой, он иголки ощетинил и мордочку спрятал. Прямо шарик из иголок. Сима хотел взять ежика с собой, но мы стали говорить, что надо отпустить на волю. Только измучаемся с ним в дороге. Ежик обрадовался, когда Сима вывалил его из кепки на траву. Подождал немного и пустился бежать на своих коротких ножках.

А в обед Гриня пересолил кашу. Я сказала, сколько соли положить, а он почему-то раза в два больше насыпал. Кашу мы съели. Хотя и морщились. А когда мы пошли с ним мыть в ручье посуду, он стал ополаскивать блюдечко, а оно выскочило, хлоп о камень и — на две части. Гриня сильно расстроился. Я говорю: «Так ему и надо. Оно же лишнее было!» Он усмехнулся: «Утешительница!» — «Давай, — говорю, — скажем, что я разбила». Он нахмурился и сказал: «Ты зачем переживаешь за меня? Может быть, я очень плохой человек».

За блюдечко папа, конечно, ругать его не стал. Потом я села писать маме письмо. Папа одно уже отправил, и мне захотелось написать. Шесть дней прошло, а я уже так соскучилась по маме. Даже во сне видела ее. Гриня в это время шину насосом подкачивал. Я его спросила, почему он не напишет маме письмо. Он только плечами пожал. Я закончила письмо, заклеила, а Гриня и говорит: «Садись на велик. За пять минут до села довезу. Письмо в ящик бросишь». И мы поехали. Он говорит: «Быстро ты накатала письмо. А я вот ни разу в жизни никому еще не писал писем».

И тогда сама не знаю почему, я сказала Грине о своей тайне, как три недели назад отправила письмо в Болгарию. Вот интересно: ни папа, ни мама не знают, а Грине сказала.

Восьмой день. Наконец-то пригодилась моя санитарная сумка. Я уже думала, что совсем не понадобится. В последние дни и носить ее не стала. Костя открывал тушенку и порезал крышкой палец. Герой у меня братец! Я зеленкой палец ему мазала, а он улыбался. Нарочно, конечно, только ведь все равно улыбался.

Прошагали 8 км. Сима записал, как стучит клювом дятел — червячков под корой добывает. Симе удалось подобраться к самому дереву. Так хорошо слышно в магнитофоне — дрррррр!

Эту грозу я на всю жизнь запомню. Тучу мы еще давно увидели. Но сначала она была не очень страшная, и папа думал, что она пройдет стороной. А потом туча прямо на глазах стала пухнуть, разрастаться и сделалась лиловая, как чернила. «Надо дом ставить, — сказал папа. — Да побыстрей». Но палатку натянуть мы так и не успели. Вдруг подул ветер. Прямо вихрь какой-то налетел. Кусты прижались к земле, верхушки деревьев согнулись, и кругом сильно зашумело, будто над самым лесом летят самолеты. Даже папа испугался, особенно когда невдалеке затрещало и обломилось дерево. А тут и гром ударил, дождь пошел. Мы укрылись палаткой, как плащом, и стояли все вместе, тесно-тесно прижались. Капли дождя стучали по материи так сильно, что, казалось, насквозь пробьют. А как грохотало по всему небу! И как сверкали молнии! Я глаза закрывала и все равно видела. И вдруг Костя закричал: «Рюкзак в воде! Там же продукты!» Хорошо, что мама догадалась положить продукты в прозрачные мешочки. Но все равно дождь много беды нам наделал. Вода так и лилась потоками. И сверху, и под ногами. Простыни подмокли, одежда, что была в рюкзаке. Да и сами, пока возились — спасали рюкзаки, не остались сухими. Когда я начала мелко дрожать в своем мокром платье, папа испугался, что я простужусь, и стал тереть мне спину, а потом скомандовал: «Всем — подскоки на месте! Сто раз! Начинаем! Один, два, три…»

Если бы кто-то увидел нас, вот смеялся бы! И нам веселей стало. Я раз тридцать подпрыгнула и немного согрелась. За этой физкультурой и не заметили, как дождь прекратился. А через пять минут и солнце выкатилось из-за тучи.

Раздевшись до трусиков, мы часа два играли в догонялки. И папа с нами играл. А когда вся наша одежда, простыни и палатка, развешанные на кустах, высохли, мы навьючили нашу «лошадь» и пошли дальше. Даже песни по дороге пели. А папа сказал: «Что нам какая-то несчастная грозишка с молнишками! Мы идем, как боевой отряд! Точно по курсу, точно по графику!»