И отныне все его внимание и вся его активность вращаются вокруг одного и того же стержня — лозунгов, призывов. Он должен быть в состоянии постоянной активности: к чему-то постоянно звать, за что-то неизменно бороться и ратовать, в чем-то убеждать и много и часто выступать, переполаскивая одно и то же идеологическое белье — передовицы газет, правительственные постановления, партийные инструкции. Такому человеку, загнанному в текучку, бегущему с одного совещания на другое, не остается никакой возможности заботиться о совершенствовании профессиональных знаний, об углублении культурного развития. И специалист постепенно дисквалифицируется. Теперь он просто вынужден держаться за партийную работу, как за единственную возможность утвердиться в обществе, как за необходимость, опираясь на которую, он сможет держаться на поверхности. Если же он сорвется с партийной работы, путь назад — в производство, в науку — мучительный, и, как правило, трагичный: перебираясь с одной ступеньки партийной карьеры на другую, он полностью позабыл, чему учился. Так что целью жизни его становится стремление не выйти, не выпасть из круга партийной работы. Затем приходит к нему понимание, что для этого важно "не высовываться", то есть не проявлять самостоятельных суждений, жертвовать принципами во имя директив, убеждениями — за счет циркуляров.

Много из того, что составляет суть и ценность человеческой личности, теряется и забывается — и должно быть забыто и потеряно по пути к власти. Но в человеческой личности не может быть пустоты. И функционер ищет выражения своего тщеславия в одном-единственном, что ему еще доступно — в карьере. Этому приносятся в жертву остатки чести и последние частицы честности. И когда партийный бюрократ наконец поднимается до такого уровня, на каком принимаются решения, — ־ уровня, определяющего жизнедеятельность других, — оказывается, он зачерствел в ограниченности и эгоизме. Он уже не в состоянии правильно воспринимать и верно оценивать действительность, находящуюся вне круга его честолюбивых устремлений. Его ум полностью занят интригами, поглощен борьбой за политическое выживание. Подавление и подчинение полностью поглощает его личность, совесть и духовные запросы. Что же касается проблемы насыщения желудка, столь актуальной для простых советских людей, то и здесь не существует трудностей — партократ в избытке отоваривается в правительственных магазинах. Так что даже о материальном уровне жизни народа он знает только по полузабытым представлениям прошлого опыта или по лицемерным сообщениям газет. Если же случаем в его жизнь врывается истинная информация, он стремится ее изгнать как можно быстрее и решительнее, так как она, не дай Бог, может привести к шевелению души, пробуждению совести, что чрезвычайно опасно в системе тех социальных переменных, в которых вращается ответственный работник^{67}.

Вот почему не следует уповать на пробуждение или возрождение личности в этих людях. Апелляция к добру, справедливости, ссылки на человеческое страдание, на национальные интересы — не действуют. Для ответственного советского чинов ника эти понятия бессмысленны и нелепы, потому что его логика — это образ мышления человека, следующего индивидуалистическим порывам, опирающегося не на разум и даже не на здравый смысл, а на иррациональные понятия коммунистической идеологии. Партократ самонадеян, самодостаточен, единственный авторитет для него — его собственное "я", кроме начальства, разумеется. Он совершенно неподотчетен общественному мнению — его в СССР не существует. Его интересы, честолюбие, его психика, движение его мотивов — единственный фактор, определяющий человеческие судьбы. Только он принимает решения, все остальные стоят за кулисами, как в театре одного актера. Он — стратег, прочие — исполнители. В этих условиях социальная политика превращается в психологию, а общественное развитие — в непредсказуемые побуждения и проявления воли одной личности или ряда личностей, таких как он.

При этом не исключено, что тот или иной коммунистический деятель попытается опереться на общечеловеческие идеалы в угоду субъективистским ценностям партократии — в борьбе за власть, например. Нечто подобное отмечалось в Чехословакии в 1968 году — в период так называемой "Пражской весны". За требованием реформ стыдливо прятались честолюбивые амбиции чехословацких партократов. Их волновали широкие полномочия президента Новотного и отсутствие политических возможностей у них, стремящихся к господству, к власти. Противоречие между своекорыстными партократическими целями и широтой социальных сил, пробужденных "Пражской весной", предопределили непоследовательность, нерешительность Александра Дубчека и его коллег. Этим неизменно будет определяться деятельность неодубчеков в будущем. Хотя степень и размах давления на партократию народных масс будет при этом корректировать социальное поведение и политическую ориентацию коммунистических лидеров. Характер этого давления и особенно его сила могут определять те или иные либеральные реформы коммунистической власти в период ее кризисов. Но коммунистические руководители в состоянии двигаться к общественному прогрессу, к радикальной реорганизации общества только как балласт, потому что они, духовно ущемленные марксистской идеологией, могут создавать и продуцировать только ущербное движение и развитие. Истинная революция поэтому может от них оттолкнуться, какое-то время на них опираться, а потом — и это важнейшее условие прогресса — их решительно отбросить.

Но революция в СССР, по-видимому, произойдет нескоро — на повестке дня пока что оказалась очередная смена власти. К управлению государством пришли политические лидеры, которым в среднем 55–60 лет. Их биографии отличаются от биографий предыдущих советских руководителей. Лидеры брежневского и черненковского политбюро начинали свою карьеру в годы массовых чисток, принудительной коллективизации, голода, Второй мировой войны. К власти они пришли приблизительно в 30—40-х годах, заменив деятелей, уничтоженных в сталинских лагерях. Им удалось придать советскому режиму относительную устойчивость — в той мере, в какой коммунистический режим может быть устойчивым.

Те, кто сменил Константина Черненко — М.Горбачев, В.Воротников, Н.Рыжков и другие, — в 30— 40-е годы были школьниками. Сталинская эпоха не оставила в их душах нравственных шрамов и психологических комплексов. Они более образованны, чем их предшественники, самоуверенны и самонадеянны, динамичны и изобретательны. И более современны: за их плечами стоит опыт личного знакомства с Западом. При всем этом, однако, новые советские руководители могут оказаться еще менее склонными к социальному плюрализму, чем состарившиеся в кровавых чистках коммунистические правители, жившие в постоянной тени (и страхе!) сталинского террора.

Для Горбачева и его коллег сталинские преступления — далекая и во многом абстрактная историческая эпоха. Разумом они могут быть против Сталинских методов, но подсознательного, леденящего душу страха перед ними — его хорошо осознавали и чувствовали Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко — у них нет. Так что стремясь провести в жизнь свои планы и идеи, они вполне могут обратиться — уже обращаются — к традициям сталинского правления.

Горбачев весьма удачно реставрирует и воссоздает сталинский стиль партийной работы. Поначалу в мелочах: он начинает подписывать постановления без официальных титулов в качестве одного из секретарей (а не Генерального) ЦК. Так волен был поступать Сталин, полагавший, что статус всегда перекрывает любые звания. Затем — в более серьезных деяниях: бесцеремонно (и решительно) очистив аппарат власти от своих противников, он спешно отстраивает собственный культ личности. И опять — по сталинской схеме. Ему недостаточно было просто согнать с политической сцены престарелого премьера — так норовили поступить и его предшественники. Он заставил его, униженного, восхвалять себя, вложив в его уста подобострастное "признание": "Хочется сказать о той теплой, товарищеской обстановке, которая создалась в Политбюро за последнее время"^{68}. Стало быть, за пределами Горбачевского "последнего времени" товарищеской обстановки в ЦК не было. Так за новой формой очередного советского руководителя — показной демократичностью и нарочитой доступностью — выявилось сталинское содержание: надменность, честолюбие. Оказалось, что у Горбачева нет и плана изменения государственного управления: задуманные им реформы — всего лишь починка системы, а не ее реорганизация. В выигрыше у него, как и у Сталина, оказалась лишь "горбачевизация" аппарата правления. Горбачев и его сторонники были и остаются пленниками коммунистической системы, так что море социальной ненависти не стало и не станет в СССР меньше, ибо режим, который они представляют, антинароден, античеловечен. Возможно, само это море будет более спокойным. Но в укладе советской жизни не предвидится и не произойдет существенных изменений: жизнь простого человека по-прежнему будет тяжелой, возможно, несколько менее тяжелой, а возможно — и более. И это даже не зависит от воли новых советских руководителей. В рамках коммунистической системы они полностью утрачивают контроль над социальным процессом: над производительностью труда и технологией производства. И социальная стихия будет диктовать образ и стандарт жизни советского общества.