— Двадцать пять еще!

Снова засвистела розга.

— Крепче!

Но парень уже не двигался. Он лежал, как мертвый.

— Не мажь! — кричал офицер.

Парня сняли со скамьи и утащили обратно.

Вывели седого старика. Он шел покорно, не сопротивляясь. Подошел к скамье, сам спустил штаны и, перекрестившись, лег на нее.

Я заплакал, сполз с крыши и, не помня себя, пошел домой.

Но домой я не попал. Я зашел к Павлу. Екатерина меня встретила молча. Лицо ее было мрачное, опухшее, глаза мокрые.

— Где был? — спросила она меня.

— Там.

— Что ведь делают. А?.. Олешка?.. — голос у нее дрогнул. Она ткнулась головой в подушку и заплакала.

Я ни разу не видал, как плачет Катя. Но я уже не плакал, я был в каком-то кошмарном забытьи. Мне только ярко представлялась кровь. Она рдела огненными пятнами на снегу, как брошенный, втоптанный в снег кусок живого мяса, вырванный из тела человека. Я не мог восстановить в памяти ни лица Наймушина, ни офицера, ни Кузнецова. Их лица сливались в одну уродливую морду звероподобного человека, заросшую жесткой шерстью и забрызганную кровью.

Эти кошмарные дни бросили густую тень на жизнь и нашей школы. В ребятах не стало прежнего оживления. Они присмирели, притихли и, собираясь кучками, таинственно о чем-то разговаривали. Низкий потолок огромного зала стал точно ниже, тяжелей, мрачней.

В окна смотрит январский грустный день. По залу ходит Луценко. Он как будто стал настороженней. Тихо подходит к ребятам и прислушивается, не смотря на них. Меня давит эта обстановка. Виденный мною кошмар настойчиво преследует мою мысль, хватает и сжимает меня цепкими ледяными руками.

Я смотрю на толстого, неповоротливого мальчика Телепнева. Он изменился. С его полного румяного лица слетела всегда приветливая, спокойная улыбка. Лицо осунулось, потемнело. Он одиноко ходит по залу, подходит к окну и подолгу грустно смотрит в серый зимний день, будто кого-то ожидая. Он стал сиротой, как и я. Отца его запороли: дали двести ударов и, мертвого, сняли со скамьи. Мать умерла, как мне рассказывали, «одночасно», узнав о смерти своего мужа: она по дороге от волостного правления упала и умерла.

Мне хочется дать Телепневу что-то такое, от чего у него заиграла бы снова улыбка. Я подарил ему грифель и два новых перышка. Он взял их, посмотрел мне в глаза и тихо заплакал.

Раз мы подошли к Телепневу и стали расспрашивать его об отце. Но к нам неожиданно подошел Луценко и строго сказал:

— Вы что с ним тут нянчитесь?

Мы испуганно разбежались по разным углам. Я видел, как Луценко взял Телепнева за плечо. Тряхвул его и о чем-то спросил, а тот посмотрел на него исподлобья, рванулся и, сказав что-то, отвернулся от учителя.

Луценко помутнел, глаза его округлились, стали влажными, губы плотно сомкнулись. Он схватил Телепнева за шиворот и потащил по коридору.

До моего слуха донеслись злые слова Луценко:

— От собаки, видно, собаки и родятся.

Мы побежали вслед за ним. Луценко привел Телепнева в раздевалку:

— Где твоя одежда?.. Эта?.. Одевайсь!

Телепнев надел шубенку, шапку с ушами. Луценко взял его за ворот рубахи, подвел к краю лестницы и толкнул, сказав сквозь стиснутые зубы:

— Пшел прочь из школы!

Телепнев, гремя сапогами, покатился вниз по ступенькам лестницы и ударился головой о стену. Мальчик молча перенес все это. Он посмотрел на учителя взглядом, полным ненависти, и направился к выходу. А Луценко обернулся к нам и крикнул:

— А вы чего не видали?.. Марш по местам!

Сшибая друг друга, мы побежали по коридору в зал.

Потом мы видели, как Глеб Яковлевич грустно и строго говорил что-то Луценко, а тот, смотря через плешивую голову старого учителя куда-то в пространство, презрительно улыбался и, закинув руки назад, зашагал вдоль коридора.

Осенью в школе у нас произошло большое событие. Глеба Яковлевича и Луценко не стало. Вместо них появились новые учителя, а наша народная школа стала называться городским училищем.

Мы с любопытством заглядывали через стеклянные двери в учительскую. Там за столом сидели два учителя, одетых в синие сюртуки со светлыми пуговицами.

Ко мне подбежал Ванюшка Денисов, сын железнодорожного машиниста, рыжий мальчик. Сильно заикаясь, он спросил:

— Т-т-ты не знаешь, к-к-как зовут их?

— Нет. Надо спросить. Я спрошу.

— Не сп-сп-спросить.

Я бросил на Денисова насмешливый взгляд и смело зашел а учительскую, ао, сразу оробев, стоял и топтался У дверей.

Тебе что? — ласково спросил приземистый учитель с пухлым добрым лицом, обросшим густой темно-русой бородой.

— Вас как зовут?

— Меня — Петр Фотиевич, а это — Николай Александрович.

Он показал на широкоплечего учителя с крупным скуластым лицом, обрызнутым мелкими веснушками, как ржавчиной. Волосы его, цвета ржавого железа, опушили голову мягкой курчавой мерлушкой.

Николай Александрович посмотрел на меня и улыбнулся, но от улыбки его повеяло холодом. Петр Фотиевич спросил меня:

— Как твоя фамилия?

Я сказал.

Заглянув в книгу, он спросил:

— Из третьего отделения?.. Ты, молодец, иди.

Я выскочил и гордо сообщил ребятам, как зовут учителей, а потом с еще большим достоинством сказал:

— Я буду в третьем учиться.

Среди ребят ходил высокий стриженый учитель с лобастой большой светло-русой головой. Он был тоже в синем сюртуке. Я подошел к нему и храбро спросил:

— Вас как зовут?

— Меня? — улыбаясь, спросил он. — Меня зовут Алексей Иванович, а вот низенький с бородою — Петр Фотиевич. Это наш инспектор. А другой, такой курчавый, — Николаи Александрович.

— Я знаю, — перебил я его.

— Уже знаешь? А вот того, — он показал на прошедшего по коридору учителя с добродушным, смеющимся бритым лицом, — Константин Александрович.

Новых учителей мы переименовали по-своему. Петра Фотиевича — просто Фотич, Константина Александровича — Костя Хлебников, Алексея же Ивановича — Алеша Пяташный.

Последнее прозвище дал я. А вышло это так. Как-то раз в классе мы особенно сильно разгалделись. Я, увидев, что по коридору к нам идет Алексей Иванович, быстро забежал в класс и предупредил:

— Ребята, тише! Алеша Пяташный идет.

Меня выдал маленький большеголовый Серьга Великанов: он пожаловался учителю, Алексей Иванович подозвал меня и, обиженно краснея, спросил:

— Как ты меня назвал?

Потупясь, я молчал. Мне было стыдно и досадно на себя. Я чувствовал, что незаслуженно обидел Алексея Ивановича, а он стоял и ждал, потом проговорил:

— Если ты хороший мальчик, хотя шалун, то скажешь.

Я сказал тихо:

— Пяташный.

— А тебя как зовут?

— Алексей.

— Значит, ты тоже пятак стоишь? А оба мы с тобой стоим гривенник. Этакий ты дурачок, — укоризненно сказал Алексей Иванович и потряс меня за голову, — иди-ка!

Пристыженный, я сел за парту.

Алексея Иваныча мы любили: он был простой, добродушный человек. Осенними теплыми днями в большую перемену мы выходили на улицу играть в бабки. Алексей Иваныч охотно играл с нами. Так же, как и мы, выбирал «биту» потяжелее и «саклистее», как и мы, бегом подбегал к кону, когда вышибал, и скандалил из-за каждой бабки.

Играли мы и в городки, условившись ездить на тех, кто проиграет. Раз наша партия выиграла. Я ловко уселся на загорбок Алексея Ивановича и поехал, пришпоривая и понукая его, как лошадь:

— Но, но, ленивая!

Он, улыбаясь, вприпрыжку повез меня и даже взлягнул ногой. Мы хохотали.

Боялись мы учителя русского языка Николая Александровича Бояршинова. Когда он приносил в класс наши тетради, мы сразу угадывали его настроение. Нижняя челюсть его выпячивалась вперед. Он молча подходил к столу. Не торопясь, раскладывал тетради и доставал по одной. Моя тетрадь всегда была первой. Я с замиранием сердца ждал разбора тетрадей.