Или:

— У смотрительши приисков замечательный браслет, а у меня... Я думала, что ты не рабочий, а оказалось... Ты, видно, хочешь и меня сделать рабочей бабой?

Александр уговаривал:

— Ну, Марусенька, я все для тебя сделаю, все, только ты...

Маруся холодно от него отходила, с горечью в голосе вскрикивала:

— Ах, как мне все надоело. Все вы — изверги, бесчувственные люди... обманщики...

Она подходила к зеркалу надменная, злая и, любуясь собой, тихо пела:

Я видел, что она просто травит Александра, издевается над ним. Особенно она подчеркнуто пела:

Я теперь не узнавал прежнего Большака, который был при отце, — веселого, доброго. Мне казалось, что это совершенно другой человек — чужой, не наш. Прежний Большак точно задел в солдаты и не возвращался. О нем остался в памяти только светлый образ. Я не мог себе представить, почему Александр вдруг переродился. Павел в разговоре со мной о Большаке ясно определил:

— Какого зверя в Александра посадила солдатчин а-то. А эта мадонна еще зудит в нем этого зверя.

Я чаще и чаще стал слышать, что Марусю зовут мадонной. Я сначала думал, что это хорошо, когда узнал, что значит «мадонна», но, присматриваясь ближе к Марусе, я понял, что это прозвище дано потому, что она смешно одевалась. Шляпа на ней была огромных размеров, с пером, цветами и белой газовой вуалью. К волосам прицеплялись какие-то разноцветные подвесочки. И в этом убранстве лицо ее, всегда жирно запудренное, долгоносое, казалось маленьким, поблескивающим глуповатыми глазенками. Костюм тоже был странный. Бордовое или голубое манто с длинным капюшоном и приколотые на плечах бантики.

Как-то раз я шел с ней по улице и повстречал дядю Федю. Он кивнул мне пальцем, я подошел к нему, а он, улыбаясь, спросил:

— Эта новая-то сноха, мадонна-то?

— Эта.

— Гм, — задумчиво смотря вслед Марусе, промычал дядя и, улыбнувшись озорноватой улыбкой, проговорил: — Ты скажи ей, чтобы она для красы меня еще на шляпу-то посадила.

Жизнь у Александра с Марусей текла неровно, какими-то толчками. Иногда с неделю-две все идет.хорошо. Они друг к другу ласковы, внимательны, идут по улице под руку, дружненько. А иной раз приходили шумные, крикливые.

И тогда Ксения Ивановна со вздохом говорила в кухне:

— Господи, на нашей Машеньке опять черти поехали.

Одевшись, она уходила ночевать к Цветковым, а я оставался дома, сжатый страхом, что скандал продлится весь вечер и всю ночь.

Однажды, укладываясь спать, Маруся что-то сердито ворчала. Слов ее нельзя было разобрать, только слышалось беспрерывное, злое:

— Ду-ду-ду...

Александр молчал, я долго не мог уснуть...

Среди ночи разбудил меня отдаленный крик Маруси. Приподняв голову, я прислушался к звукам в соседней комнате. Резкий свист ремня прорезал воздух. Я понял, что Александр стегает Марусю своим сыромятным толстым ремнем по голому телу и, задыхаясь, приговаривает: Вот... Вот тебе!

Я закутался с головой в одеяло. И через несколько времени прислушался. Тихо... А потом снова началась злобная, глухая воркотня Маруси.

Стегать он ее принимался в эту ночь не один раз.

Не дожидаясь рассвета, я встал, тихонько оделся и убежал к Павлу.

В другой раз Александр, доведенный до бешенства Марусей, схватил берданку и, решительно шагая, ушел в баню. Маруся торопливо выбежала за ним. Я стоял у раскрытого окна и в страхе ожидал, что вот сейчас грянет в бане выстрел. В предбаннике действительно раздался выстрел. Глухой, жуткий. Я вздрогнул не от выстрела, а от мысли, что Александр застрелился. Но, спустя минуту, из бани вышла Маруся, а брат, держа в руке ружье, шел за нею и злобно подгонял ее сзади пинками.

Было смешно и жутко наблюдать за их жизнью. Обычно после таких бурь наступали мирные дни. Маруся и Александр ухаживали друг за другом, гуляли, а я ждал, что вот на Машеньке скоро опять «поедут черти». Ждать долго не приходилось. С вечера начиналась ссора. Ксения Ивановна опять уходила к Цветковым, говоря:

— Пойду. Наши опять хотят сегодня всенощную служить.

Я сказал ей, что боюсь, что Александр застрелится или удавится.

— Ничего не сделает, — успокаивающе проговорила Ксения Ивановна. — Кто говорит, тот никогда ничего не сделает. Так, для острастки это он. 

И я уже более спокойно стал смотреть на выходки Александра.

Один раз утром я обнаружил во дворе подвешенную к пожарной лестнице петлю, сделанную из полотенца.

А раз, придя из школы, застал Марусю в слезах. Я уже привык к ее плачу, к ее крикам и, не обращая внимания, отломил кусок хлеба, насолил круто и равнодушно принялся есть. Она, красная, с опухшими глазами, подошла ко мне, вырвала из моих рук хлеб и сухо проговорила:

— Успеешь... Помоги мне вниз попасть.

— Зачем?

— Александр там заперся.

Я догадался: значит, опять ушел давиться. Заглянул в окна подвального помещения, они были наглухо завешены, и вспомнил, что в большой комнате есть западня. Побежал туда, заворотил половики, отодвинул стол: западня была забита гвоздями. Я принес топор и открыл западню.

— Что там? — опасливо спросила меня Маруся.

Я лег на брюхо и свесив голову, заглянул в подвальное помещение и вдруг замер в ужасе. У стойки, подпирающей среднюю балку, стоял Александр. На шее у него была петля, сделанная из лыковой веревки — лычаги, привязанная к большому гвоздю выше головы. Я вскрикнул и закрыл глаза. Потом, не помня себя, соскочил вниз. Маруся тоже последовала за мной. Лицо Александра было бледное, как восковое, глаза спокойно закрыты, и губы крепко стиснуты. Я потрогал его за руку. Она упала, как плеть. Маруся опустилась на колени и, обняв колени Александра, запищала, как придавленная крыса. А я подкатил чурбак, вскочил на него и, вооружившись топором, рубанул по лычаге. Она оборвалась, и Александр, как скошенный, свалился на пол. Я припал к нему. Теплый. Припал ухом к его груди, слышу: ровное, чуть слышное дыхание и отчетливое биение сердца.

— Живой он, — сказал я и принялся его трясти: — Саша, вставай.

И вдруг «удавленник» вскочил на ноги, стащил с шеи петлю и, размахнувшись, хотел хлестнуть ею Марусю, но веревка прошлась по мне.

— Издохнуть-то не дадите, — крикнул он и вылез из подвала.

С тех пор домой брат стал приходить пьяный, развязный и дерзкий. Я никогда его так не боялся, как стал бояться сейчас. Особенно с того времени, как он ударил меня зонтом только за то, что на вопрос, о чем я думаю, я ответил: «Ни о чем не думаю».

Мне показалось, что рука моя от удара отломится, но я сдержался и не вскрикнул... Это его еще более, должно быть, взбесило. Он схватил меня за шиворот, вытащил в огород и прикрутил ремнем к столбу. Глаза его были налиты кровью. Они были, как у сумасшедшего. Привязав меня, он снова спросил:

— О чем ты думаешь, дармоед?

И, схватив черен от метелки, хотел со всего размаху хлестнуть меня, но в это время из ворот выскочил сосед, высокий темно-русый Тараканов, схватил брата и закричал:

— Ты что, подлая рожа, истязуешь мальчишку? Я тебя посажу за это.

Александр ушел, красный, злобный, а Тараканов отвязал меня и увел к себе.

Но вскоре жизнь изменилась. В доме стали появляться новые, дорогие вещи. В простенки встали два больших зеркала. Резные венцы их, прижатые низким потолком, склонились, точно зеркала пригнули свои головы. Появился гарнитур мягкой мебели с круглым столом, покрытым ковровой скатертью. А Маруся каждый день надевала новые, богатые платья и на голову прикалывала страусовое перышко.

Когда приходил Александр домой, она спрашивала:

— Идет мне этот костюм, Шурик?

Александр с восторгом отвечал:

— Ну как нейдет, моя милая!