Дома я слышал, как мать Денисова встретила своего сына:

— Ванька!.. Что это?.. Господи!.. На тебе одежа, как на огне горит.

О своем каблуке я не сказал Ксении Ивановне. В этот же вечер подвязал его мочалиной и пошел к родительскому дому, к дяде Феде. Он встретил меня обычным словом:

— Ну что, Олешка?

— Вот оторвал каблук у сапога.

— Каблук? Где это тебе помогло?.. Ну, снимай, я притачаю.

Дядя Федя сел на свое обычное место и принялся починять мне сапог.

— Ох, Олешка, Олешка!.. Видно, тебе на голове хоть кол теши, ты одно свое — озорничаешь.

Любили мы из школы заходить также на заводский пруд, где каждую зиму устраивали ипподром. Мы там гонялись друг с другом.

Раз почти половина класса пришла смотреть наши гонки. Я должен был в этот день гоняться с Егором Еремеевым.

— Т-т-тяжел ты бг-бг-бг-будешь, Егор, с Лешкой гоняться, — сказал ему Денисов.

— Ну-ну... — презрительно ответил Егор.

День стоял серый, теплый. С неба падали редкие легкие пушинки снега. Мне во что бы то ни стало хотелось обогнать Еремеева, так как за нас, за обоих, ребята заложили по карандашу и по два перышка. Карандаши и пеоья должны были пойти в пользу бегунов.

На ипподроме Еремеев спокойно сел на снег и разулся. Он был в крепких шерстяных чулках. На мне же были серые валенки, надетые на босу ногу.

— А ты, Олешка, как?.. Разуешься? — спросил меня Еремеев.

— Я без чулок.

— Ну так простись с карандашом и с перьями.

Гоняться условились на один круг в одну версту. Я сбросил с себя шубешку, шапку и приготовился.

Все по чину. Выбрали судей. Побежали. Долгое время бежали рядом.

Я посмотрел на Егора. Щеки его еще больше надулись, он искоса поглядел на меня, серьезный, деловитый, и, тяжело отдуваясь, сказал:

— Намочу я тебе...

И стал меня обгонять. Мне тяжело было бежать в валенках. Мы пробежали уже половину круга. Я услышал далекие голоса ребят.

— Егор далеко ушел!

— Не нагнать Алешке.

Я сбросил валенки, прижал их под мышкой и легко, почти не задевая ногами дороги, помчался вслед за Егором.

— А ну, шевелись, Егорушка! — крикнул ему.

Он испуганно, тяжело дыша, покосился на меня. Я быстро оставил его позади.

— Да ты босиком-то?.. — закричал он.

Но я промолчал, зная, что во время бега говорить не надо. Ребята цепью стояли поперек дороги. Денисов кричал, взмахивая моей сумкой:

— На-аша бг-бг-берет!.. Лешка... Н-н-ажми!

И я нажал. Ноги мои точно обжигало снегом.

Егор пришел к месту медленным шагом, тяжело переводя дыхание.

Мы победоносно пошли домой. В сумке у меня лежали новый карандаш и два перышка...

С той поры, как мы с Ксенией Ивановной поселились в доме Цветкова, я ежедневно наблюдаю за Иваном Михайловичем и узнаю его ближе. С раннего утра он ходит по двору в своем обычном костюме. Его красная турецкая феска ярким пятном плавает на сером фоне двора. Он часто достает свою табакерку, нюхает и, подумав, идет вдоль двора, напевая:

— Трум-тум-тум-бум-бум-бум.

Хозяйски окидывает двор, лезет на голубятню и, слышно, там перекликается с соседом, тоже голубятником.

— Федька, ты у меня чубарую голубку загнал?

— Загнал, — кричит Федька.

— Ты мне ее отдай.

Слышно, как он возится на голубятне, бегает, ухает; должно быть, опять ястреб напал на голубей.

Ползая однажды по крыше со шнурком, он долго что- то измерял и подсчитывал.

Я спросил:

— Вы чего это, Иван Михайлыч, делаете?..

— Спрос, а кто спросит, того черти с печки сбросят.

Он понюхал табаку, сидя верхом на коньке крыши, задумчиво проговорил:

— Так вот подсчитай мне, сколько нужно заплатить маляру за то, чтобы он окрасил мне крышу. По двадцать копеек за квадратный аршин.

Я залез на крышу. Она была шатром на четыре ската. Я обмерил ее и тут же мелом подсчитал:

— Сто сорок четыре.

Он подумал и сказал:

— Врешь, меньше.

— Нет, — твердо сказал я.

— Врешь... Со мной не спорь... Со мной никто не спорит.

Весь этот день он ползал по крыше. Слез с нее с разорванной штаниной и уверенно определил:

— Сто двадцать с четвертью.

Но пришел маляр и сообщил ему мою цифру. Цветков сказал:

— Правильно, я так же подсчитал.

А увидев меня вечером, сказал мне:

— Побил ты меня. Молодец!

В наши ребячьи дела он всегда вмешивался. В завозню мы повесили трапецию и, собираясь к ней, изображали цирковых акробатов. Я умел делать солдатиков, лягушек, подвешиваться на коленках. Смотря на нас и понюхивая табак, Цветков одобряюще говорил:

— Молодцы, это развитие силы.

Но ему было досадно, что его Мишка не умеет упражняться на трапеции. Мишка хватался за палку трапеции, вскидывал ноги, а Цветков помогал, оберегая, чтобы Мишка не упал.

— Ну... Не так, дурак... Вот так... Не так... Зацепляйся ногой. Ну, дурак!

Мишка корячился. Его косые глаза округлялись, он краснел, но у него не выходило. Однажды Цветков не вытерпел, схватился за палку и сердито сказал Мишке:

— Смотри, болван, я сделаю.

Мы замерли, а Цветков бойко взметнул ногами, чтобы закинуть их на палку. С ноги спала галоша и улетела в угол. Рубаха поднялась вверх, обнажая напряженное тело. Зацепившись ногами за палку, он повис вниз головой, борода его загнулась. Кряхтя, он хотел взобраться на палку и сесть, но рукн оборвались, и он мешком свалился с трапеции на землю, устланную сеном. Мы перепугались. Мишка захохотал, а Цветков, тяжело вставая, конфузливо заявил:

— Чемодан у меня тяжелый, а то бы я лучше вас сделал.

И отошел, будто не ушибся, даже запел, пощелкивая в табакерку:

— Трум-тум-бум-бум...

Строг он был к нашим шалостям. Но строгость его была незлобивая. Он бегал за нами, ловил нас, когда мы что-нибудь напроказим; поймав, брал за шиворот и вел по двору, говоря:

— Хочешь, я тебя запру в уборную на весь день... Сиди там, нюхай!..

Раз я поймал за уши большого борова и сел на него верхом. Боров, испуганно хрюкая, помчал меня вдоль двора. Я и сам перепугался. Держась за большие уши свиньи, я мчался прямо к завозне: боров, чтобы избавиться от непрошенного наездника, бросился в завозню под закрытые ворота. Я ударился лбом о ворота, а боров выскользнул из-под меня и убежал через высокую подворотню в завозню. Мне было и смешно от неожиданности и больно саднил лоб.

Из садика выскочил Цветков. Он бежал ко мне, угрожающе крича:

— Ах ты, подлец! Ах ты, вострошарый!

Я стремительно вбежал по лестнице на завозню. Но Цветков меня нагонял. Борода его раздвоилась, красная рубаха надулась сзади пузырем. Но я ловко соскочил в соседний огород, как раз в то место, куда упал когда-то сам Цветков, когда гнался за ястребом.

Я побежал в конец огорода, а Цветков, стоя на краю крыши, кричал:

— Погоди, стервец, придешь домой...

Я думал, что мне за это попадет. Но Цветков вечером,, увидев меня, строго проговорил:

— Я вот посмотрю еще, как ты будешь на борове ездить. Не сломал ноги-то! А башка твоя не расколота?

— Нет.

— То-то, подлец.

Вскоре после того произошло новое событие. В комнату торопливо вбежала Ксения Ивановна и почти плачущим голосом крикнула:

— Олешенька, собирай давай все... Мы горим!

Я выбежал во двор. В углу из-под конька деревянной крыши сарая торопливо клубились черные кудри дыма, высовывался острый язык огня, облизывая край стропил. В колодце звякали ведра. Незнакомые женщины таскали на коромыслах воду к сараю. Где-то трещали доски, стучали топоры и глухо потрескивало что-то под крышей сарая, точно там кто-то ожесточенно грыз дерево острыми зубами.

Я сообразил, что пожар далеко и до нас не дойдет. Забежал в комнату. Ксения Ивановна завязывала в простыни пожитки. Я крикнул:

— Не надо, Ксения Ивановна. Не дойдет до нас.

Она посмотрела на меня, схватила с божницы икону, вышла с ней и встала, держа ее на руке.