Цветков забежал на голубятню, выгнал из нее голубей, а самых, очевидно, дорогих посадил в решето, под сетку, и ходил в густой толпе люден возле пожара, как безумец, не обращая внимания на то, что из его дома в лихорадочной поспешности вытаскивали сундуки и мебель.

— Гори мои дома, гори все, но не гори мои голуби, — бормотал Цветков.

Пожару не дали разгореться. Прибежавшие рабочие с железнодорожной станции прекратили пожар.

Солнце весело забирало высоту в голубеющем небе весны. Оно уже перешагнуло через Голый Камень и закатывалось за первым шиханом горы Высокой. Чернолесье пока еще не оделось, но сосны уже закудрявились, к ним пришла обычная лесная гордость.

Широкий пруд местами уже раскрылся. Ветер гнал по нему зеленоватые иглы льда, сгруживая у берегов, и волны играли ими, шурша, как битым стеклом.

Мне легко и весело. Я залезаю с книжкой на террасу голубятни, растягиваюсь на ней и греюсь на солнце. Читать не хочется. Хочется смотреть в небо. Там клубятся белые облака, а меж ними — неизмеримая синяя глубина.

Приближались экзамены. В мыслях все чаше и чаще вставал отец Александр, его тихое и злобное предупреждение: «Я тебя, басурман, не допущу до экзамена».

Мне страшно. Что, если я не выдержу экзамен по закону божию? Я торопливо перелистываю ненавистную мне книжку — «Новый завет». Всматриваюсь в заголовки рассказов: «Нагорная проповедь», «Притча о мытаре и фарисее», «Воскрешение Лазаря», Мне трудно уместить в памяти все эти скучные рассказы.

Пришел Денисов. В руках его толстая книга.

— Чего, Л-ленька, зубришь?

— Зубрю.

— Я в-в-вызу-у-бг-брил.

— Ответишь?

— Д-д-думаю... ув-важить дурака...

Я посмотрел на товарища. Весна его точно омолодила. Маленькая круглая голова гладко острижена и стала не золотисто-рыжей, а белой, а ржавое лицо стало будто еще меньше, совсем детское. Он улыбнулся и сообщил мне:

— На лето п-п-пойду работать в депо.

— А я в ковальню.

— В-в-в депо л-лучше.

— Чем?

— Т-т-там м-машина, п-п-паровозы.

Но Денисов сейчас тоже занят мыслью об экзаменах. Лицо его озабочено.

— А я вот ч-чувствую, ч-ч-что меня бг-б-батька н-н-на- режет. Х-х-хороший бы бг-бг-билет в-взять... — И решительно заявил: — Н-н-не выдержу эк-кза-амена — уеду..

— Куда?

— П-п-путешествовать. Вот посмотри-ка э-эту книгу — «Таинственный остров» Жюля Верна. Ты н-не не читал? Пр-прочитай. На-н-на воздушном шаре у-ул-летели... П-п-пять человек... у них т-тоже м-мальчишка, Г-г-гар- берт, бг-бг-был. Х-хороший. А-а с-собака — Т-т-топ... Айда?! Д-д-до Чер-рного м-м-моря зайцем д-доедем, а-а т-т-там — н-н-на корабль. Пойдем?

Я молчал, а он укоризненно спросил:

— Т-т-т-русишь?.. Я в-в-все равно уйду...

Экзамены начались в половине мая. Мы хорошо разделались с историей, с естествознанием, с геометрией. А по русскому языку меня Николай Александрович даже похвалил за сочинение:

— Ты хорошо написал, если только не списал из какой-нибудь книжки. Я хотел тебе пять поставить, но так как уж больно хорошо, то я тебе поставил три с плюсом.

— Почему? — спросил я.

— Потому что, я думаю, ты где-нибудь слизал.

Похвала эта меня обидела до слез.

Мы с замиранием сердца пришли на последний экзамен — закон божий. Поп пришел в новой голубой шелковой рясе с седеньким, высохшим от долголетней жизни

благочинным. На столе раскинули билеты. В них были номера глав, которые мы должны рассказывать.

Меня вызвали вторым. Я смело схватил билет и подал отцу Александру. Он посмотрел на меня исподлобья и строго сказал:

— Ну, рассказывай о страстях господних.

Я знал это место и начал твердо рассказывать. Отец благочинный улыбался и ждал чего-то. Его впалые губы шевелились, и серый клок реденькой бороды качался.

— Завеса во храме разорвалась не сверху донизу, а снизу доверху, — поправил он меня.

— Доверху, — сказал я.

— Как разорвалась-то? — спросил отец Александр.

— Надвое.

— Ну, как надвое: как рубаха, что ли? Вот так — на две половины?

Он поднял подол своей рясы и показал — будто хочет ее разорвать.

— Нет, — сказал я. — Две завесы стало.

— Ага-а! — самодовольно, поглаживая бороду, протянул благочинный. — Тонкая завеса разорвалась надвое.

Я хотел подтвердить, но промолчал. Подумал, что сказал неверно.

Отец Александр строго мне сказал:

— Иди!

Вечером я пришел к Денисову, Он грустно сидел за столом и смотрел в окно.

— Ты чего? — спросил я.

— Н-на-поролся.

— На чем?

— Н-на п-п-пире в К-кане г-г-галилейской.

— Я тоже, — сказал я.

— Н-на чем?

— А на завесе-то!

На следующий день стало известно, что Ванюшка Денисов исчез из дому. Его мать, толстая рыжая женщина, с глухим воем ходила по двору.

Цветков, торопливо понюхивая табак, успокаивал:

— А я говорю: никуда к черту не денется. Полиция поймает и приведет.

Через неделю я узнал, что меня перевели в следующий класс.

— А в стипендии тебе отказали, — сообщил мне Петр Фотиевич.

— Все равно учиться мне больше не на что, и я думаю пойти работать, — сказал я.

— Жаль... Так и не кончишь? — Учитель задумался, потом как-то решительно сказал:

— Ну что ж, хорошо — поработай лето, а там увидим.

Я шел из школы легко и бодро. Передо мной открылся новый путь: работать и учиться.

Но моя веселая жизнь у Цветкова оборвалась. О ней осталось в памяти воспоминание, как об одном ясном дне, который осветился утром ласковым солнцем. Этот день, как грань, отделил меня от ребячества. За этой гранью наступала суровая, трудовая жизнь.

Ксения Ивановна часто вечерами спрашивала меня:

— Как, Олешунька, жить-то будем? До Сашиного прихода еще далеко.

Но с Сашиным приходом я не ожидал лучших дней. Сашин приход казался мне тяжелой тучен.

Я пошел к Павлу. Он меня встретил весело. Но когда выслушал, что я все-таки хочу учиться, сказал, пожимая плечами:

— Как я могу?.. По-моему, иди работать, я тебя охлопочу.

Мне хотелось на заводе работать. Я часто завистливо смотрел на ребят, которые деловито шагали с завода, чумазые, в засаленных блузах. На заводе они рубили, пилили железо, шлифовали его, нарезывали винты. Я часто с любопытством смотрел через окна в механический цех. Оттуда доносился непрерывный гул. Вверху бешено вращались криволапые шкивы — колеса — и тянули, покачивая, длинные ленты ремней.

И вот утром я услышал легкое прикосновение руки и ласковый голос Ксении Ивановны:

— Олешунька, вставай, пять часов свистит!

Я быстро поднялся с постели и вспомнил, как я когда- то будил отца: «Тятенька, вставай, три четверти свистит».

— Как пойдешь-то?.. С таких пор работать — надсадишься... — грустно проговорила Ксения Ивановна.

Она хотела еще что-то сказать, но смолкла, отвернулась и вышла. Я заметил, что она смахнула концом полушалка слезу.

Горячее майское солнце всплыло на востоке и повисло в безоблачном небе. За ночь на землю упал обильный дождь. Земля курилась тонкой испариной. Я шел и слышал далекую железную возню завода. Сегодня она особенно отчетливо слышна. Особенно звонко били молота листобонки и тяжело бухал большой паровой молот кричного цеха. Все это я видел, когда ходил с Петром Фотиевичем на завод, и звуки эти мне были знакомы. Впереди и позади шли черные фигуры рабочих. Они сонно двигались, качаясь в привычной ходьбе раннего утра.

На мосту у завода меня встретил Павел.

— Я думал, ты проспишь... Пойдем, — сказал он и с какой-то новой улыбкой, осмотрев меня с головы до ног, добавил:

— Как взаправдашный рабочий идешь.

Заревел второй гудок. Черные двери проходной были широко раскрыты, и черные люди сразу проваливались в них.