Меня окружили живым кольцом рабочие. Они заглядывали мне в глаза, улыбались, спрашивали:

— Ну что, выздоровел?

— Видит глаз-то?

Подошел Петров, потрогал меня за плечо и,.улыбаясь своей обычной улыбкой, проговорил:

— Богатый теперь будешь... Что смотришь, не понимаешь? В суд подашь на министрацию, денег много получишь. Счастливый... хны...

В тоне Ивана Иваныча неприкрыто звучала зависть.

С тех пор я чаше и чаше стал выслушивать настойчивые советы о том, что нужно подать в суд. То же самое внушали дома. Особенно настаивала на этом Катя.

— Дурак будешь, если попустишься. Ступай, тебе говорят, к адвокату. Высудишь, получишь деньги, лавку откроешь, торговать будешь.

— А ее в приказчики возьмешь, — шутил брат.

Катя недовольно смотрела на мужа.

— Тут смеху нет. Я дело говорю. Вон железнодорожный машинист Брюгин десять тысяч получил. Во дом-то какой сгрохал, лежит себе теперь и в ус не дует да в потолок поплевывает.

Плевать в потолок и быть лавочником мне не хотелось. Мне хотелось научиться хорошо слесарному делу, но все же речи эти меня соблазняли. Мне назвали одного адвоката — Вашенко. Я узнал, где он живет, и однажды теплым июльским вечером пошел к нему.

Жил он в двухэтажном каменном доме. Я застал его за вечерним чаем в саду, под старыми липами. Он приветливо меня встретил и усадил в плетеное кресло. Это был тощенький, седенький, ссохшийся от времени старичок в белых брюках и белом кителе. На его бархатном жилете висела массивная золотая цепочка карманных часов. Он ласково меня расспрашивал, улыбаясь сухим маленьким личиком, и поблескивал черными глазами мышонка. Я рассказывал, а он слушал, помешивая серебряной ложкой чай в стакане и торопливо разжевывая сдобные сухарики.

Выслушав меня, он встал, в раздумье запустил пальцы в карманы жилета и прошелся возле стола.

От зеленоватого сумрака в саду лицо Ващенко казалось цвета застойной воды. Похоже было, что этот человечек прожил два века и подернулся плесенью.

— Мне очень жаль вас, — заговорил он, — вы один из несчастных людей, которые являются жертвой жесточайшей эксплуатации. Ваше дело выигрышное... но-о... — Ващенко пожал сухонькими плечиками, встал против меня, расставив ножки, и закончил свою речь: — Требуется время. Не понимаете? Время!.. Как это вам объяснить? — растирая что-то в пальцах, он круто повернулся и зашагал по саду. — Ну... Поработать еше нужно в заводе... Ну, год... два...

Я прервал его, рассказав о машинисте Брюгине.

— Э, батенька мой, я это знаю... То машинист. Он зарабатывал в месяц по сто рублей, а не тридцать копеек в день. Ну, вы скажите, бога ради, какую вы сумму мыслите получить?

— Пйть тысяч, — сказал я, но почувствовал, что бухнул необдуманно.

Ващенко расхохотался, шагнул ко мне и, взяв меня за пуговку курточки, стал разъяснять мне, что иск будут исчислять из размеров заработной платы, что дело очень серьезное, и закончил словами:

— Дело, черт возьми, выигрышное, но игра не стоит свеч. Я с вас за совет, конечно, ничего не возьму. Я знаю, что вы человек бедный, и советую вам пока что потерпеть.

Я понял, что у него мне делать нечего, что нужно уходить. И ему, должно быть, стало скучно со мной разговаривать, объяснять статьи закона. Он присел к столу и лениво принялся размешивать ложечкой остывший чай в стакане.

— Вам сколько лет? спросил он, смотря в стакан.

— Семнадцать.

— Еще совсем мальчик, и с этих пор хотите стать богатым человеком. Поработайте года два-три, заслужите более солидную заработную плату и тогда...

Ващенко смолк. Я встал, попрощался и вышел от него. До некоторой степени я был доволен, что все это кончилось ничем: у меня не было желания судиться. Мысль о суде с Демидовым на меня накладывала ненужную тяжесть. Я уже научился думать, что в мире, в котором я живу, нет путей к чистой правде через судебные учреждения. Демидовым все было куплено.

И это позднее подтвердилось. Через несколько времени меня вызвали в правление завода к юристу Ларионову. Там я вновь неожиданно встретился с адвокатом Ващенко. Он любезно разговаривал с заводским адвокатом, а когда увидел меня, вдруг заторопился, вежливо пожал руку Ларионову и поспешно вышел, топая каблучками маленьких ботинок по паркетному, лощеному полу. Он бойко протопал мимо, не взглянув не меня.

В кабинете юриста завода мне предложили подписать акт о несчастном со мной случае. Я прочитал акт и отказался подписывать, говоря, что я в этом не виновен, что я сам себе не лиходей. Ларионов пожал плечами, сунул акт в папку и сердито сказал:

— Тогда вы ничего не получите. А будете судиться с нами, то хуже для вас будет... — И он стал мне доказывать, что правда на стороне заводоуправления.

Я не стал его слушать, встал и вышел. Когда притворял тяжелую дверь кабинета, я отчетливо слышал сдержанный злобный голос:

— Мерзавец! 

Вскоре после этого вороньем закружилась возле меня администрация, как возле сытной добычи. Я стал чаще испытывать на себе придирки мастера. Я понял, что все это пришло от Ващенко. Мастер никак меня не хотел звать, как только «сутяга». Откуда он мог узнать, что я ходил к адвокату? С каждым днем все сильней и сильней сгущалась тревога — угроза быть выкинутым с завода. Я не знал, за что ухватиться, что делать. Набросился на книжки, но мне казалось, что и в них нет того, что мне нужно. Жизнь описывалась не такой, какая она есть. Чувствовался недосказ. Начал учиться играть на гитаре. У меня пробудилось страстное влечение к музыке. Приходя с работы, я наспех умывался, брал гитару и тренькал. Но и для музыки в нашей жизни не было места.

Однажды ранней весной, придя домой вечером, я, как обычно, занялся музыкой. Павел работал в соседней комнате — в своей мастерской. Я с увлечением разучивал какой-то вальс. Павел мне крикнул из мастерской.

— Олеха, прекрати игру.

— Почему?

— Потому, что пост великий сейчас.

— Так ведь и музыка у меня постная.

— А я прошу: не играй.

Я оделся, взял гитару под полу и пошел к другому брату, Леониду. Он жил недалеко от нас в маленьком домике со своей молодой женой.

Был тихий, с мягким морозцем вечер. Ясно сияла в темном небе густая звездная осыпь. Вешние воды, нагулявшись за день, примолкли — застыли. С тихим настроением я направился по улице, но только прошел несколько шагов, поскользнулся и упал локтем на гитару. Она глухо треснула. Это для меня было самое тяжелое несчастье. Возвращаясь домой, я нес обломки моей гитары, проклиная жизнь, великий пост.

Павел с сожалением осмотрел раздавленный инструмент и недовольно сказал:

— Как тебе помогло? Земля-то, матушка, тебя не держит. Ладно, я склею ее.

Но гитары мне он не склеил, а где-то у старьевщика купил другую за рубль двадцать копеек.

Этой же весной на заводе произошло большое событие. Мы только что отпили вечерний чай, на заводе заревел гудок. Рев его был необычный и несвоевременный. Павел приоткрыл дверь и прислушался.

— Что это? Будто на пожар?.. Так и есть — пожар.

Он наспех оделся и убежал. Гудок призывно ревел.

Мне не хотелось идти на пожар, но гудок настойчиво звал. Горизонт окрасился багровым заревом. Я вышел и направился к заводу. Возле Лысой горы разгоралось грандиозное пожарище — горели сараи с древесным углем. Черными кудрями поднимался густой дым и медленно плыл в высь ночного неба, закрывая собой звезды. На Лысой горе торопливо звонил колокол. Тут и там бежали черные силуэты людей, грохотали телеги, а у самого пожарища мелькали черные фигуры рабочих; их отдаленные голоса сливались с придушенными вздохами огня и дыма. Огонь, не торопясь, высовывался огромными рыжими языками и облизывал крышу сарая. Временами крыша с треском обваливалась и в ночное небо снопом взвивались мириады искр. Поднявшись, они плавали в темном своде и медленно, стаей золотых мух, опускались. Неподалеку от меня стояли кучки праздных зрителей. Они отчетливо выделялись на фоне кровавого зарева. Кто-то азартно доказывал: