Мне не думалось, что в кармане у меня всего-навсего только одна зеленая трехрублевка и копеек шестьдесят мелочи.

В таком сладком забытьи я ехал, прислушиваясь к мягкому ритмическому лязгу колес. Мне хотелось как можно дальше ехать, чтобы отсрочить суровые будни искания работы. Но кондуктор возвестил о приближении к той станции, где я должен выходить.

Растерянный, вышел я на перрон незнакомой мне станции. Ночь уже сковала землю потемками. Вдали кой-где одиноко, несмело мерцали огоньки, как далекие звездочки. Мне было страшно идти в эту тьму неизвестности искать ночлег. Всю ночь я проболтался в холодной мрачной станции.

Только когда настало утро, я отправился. В спину мне сыпал косой густой снег. Я шел закоулками скучного заводского селения. Лениво ползли по небу серые облака. Обычные небольшие домики с крытыми на два ската дворами еще не открыли оконных ставней и были занесены снежными сугробами. По пустынным улицам кой-где бродили голодные собаки, жалобно взлаивали и выли. На берегу неширокого пруда лениво гудел небольшой чугуноплавильный завод.

У заводских ворот толпились рабочие: они кольцом стояли и о чем-то недовольно разговаривали. Я подошел к ним, но они будто не заметили меня. Я спросил одного из них насчет работы. Он мрачно посмотрел на меня и, выплюнув изо рта изжеванную цигарку, процедил сквозь зубы:

— Какая тебе тут работа, когда вчера своих полтораста вышвырнули?

Отвернувшись от меня, он стал смотреть через открытые заводские ворота в дымный заводской двор.

Я понял, что попал сюда не вовремя. А группа рабочих вдруг зашевелилась и черной гурьбой направилась к двухэтажному кирпичному зданию конторы. Один из них, коренастый, густо обросший серой бородой рабочий, спешно шагая, говорил:

— Нет, это не порядки. Надо требовать, чтобы они Дали нам две недели отработать... Это же незаконно без отработки увольнять?

— У них все в порядке и законно, — донеслось в ответ.

Мне было понятно, что здесь происходит то же самое,

что и у нас. Я остановил молодого дюжего русоволосого парня и спросил его насчет работы. Он удивленно посмотрел на меня.

— А ты откуда? — спросил он.

Я сказал.

Парень, подумав, горько усмехнулся.

— Зря... Какая здесь работа?! Это разве завод?! Это просто Микишкина фабрика... Не выйдет ничего.

И он рассказал мне грустную историю, что он приехал на Урал из центральной России, что он тоже слесарь, его тоже уволили по безработице.

— В механическом цехе половину уволили... Пусто... Крысы только бегают... Попробуй... Только вряд ли что выйдет... Не примут... А если и примут, так греха не оберешься. Злы все донельзя. Рады друг другу глотку пере-, грызть... Конечно, это не злоба, а общее горе злится...

Я пробовать не стал, поверил ему. Растерянно постояв посреди улицы, я пошел, не зная куда.

 Предо мной расстилается широкая столбовая дорога— Верхотурский тракт. Он уходит из селения, поднимается на безлесный холм и, перевалив через него, уходит далеко в черную кайму верхотурских лесов. Много рассказов об этой дороге, ведущей к древнему городу Верхотурью. Она усеяна пересыльными тюрьмами. По этой дороге прошли тысячи кандальников в главный верхотурский острог, а потом в николаевскую тюрьму, построенную не так давно на половине этого пути. По нему прошли наши бунтари- рудокопы, которых захлестывали до полусмерти розгами на моих глазах; по нему прошел и мой брат-большак, когда заворовался. По нему проехали тысячи новобранцев- рекрутов. По нему из года в год идут богомольцы в верхотурский мужской монастырь к мощам «Симеона праведного», верхуторского «чудотворца». И вот я иду сейчас по этому тракту (железной дороги не было). Я должен пройти до Верхотурья верст сто, а потом от него направиться на Сосьвинский завод. Мне сказали, что этот завод не так давно выстроен н что там нужны рабочие руки, да вдобавок я узнал еще, что там работает мой друг Женька Люханов.

Меня обгоняют обозы, едут навстречу. Идти легко: на ногах у меня бурки, легкая шубенка, да и котомка моя стала легче: пироги с капустой были съедены. В ней остались одни сухари да смена белья.

Февральская метелица играет с придорожными кустарниками, кружит редкие снежинки, обвевая мне лицо холодным дыханием. Высокие мачтовые сосны помахивают лапами, будто ловят озорника ветра. Он, вырываясь на дорогу, несется поземком, впереди меня, наметая белые гребешки снега. Мне тоже хочется включиться в эту игру, бежать за метелицей, будто впереди меня ждет что-то веселое.

Я благополучно в этот день добрался до деревни Большой Именной с попутным углевозчиком. Он подвез меня в угольном коробе на задней порожней лошади за семь копеек. У него я и переночевал. А утром двинулся дальше.

За ночь метелица, наигравшись, прилегла на землю мягким пуховым одеялом. Небо прояснилось, из-за леса выплыло яркое, но холодное солнце и рассыпало бисер огней по снежному покрову. Снег под ногами звонко похрустывал, впереди шли груженые обозы. Полозья саней жалобно пели, эхо их далеко отдавалось в тихой безжизненной вымороженной чаще леса. От коней курился розовый парок.

Я догнал двух богомольцев: крепкого старичка с серой бородкой и молодую полную женщину.

— Мир дорогой! — сказал я и пошел с ними рядом.

— Доброго здоровья, молодец, — ответил старик. Он снял большую, как решето, бобровую шапку обеими руками и кивнул лысой головой.

— Куда это путешествуешь?

— Далеко.

Старик усмехнулся, сощурив маленькие, бойкие глазки.

— Все мы идем далеко. Путь человека неизмерим, и неведомо, где конец будет его.

Я сказал, куда иду, а он удивленно протянул:

— Далеко-о.

— А сколько верст приблизительно? — спросил я.

— А кто его знает? До Верхотурья-то верст тридцать осталось, а там, сказывают, сто верст с гаком, а доподлинно никто не знает. Черт там дорогу-то мерил и мерку, должно" быть, потерял. Место там дикое —дорога глухой тайгой идет. Деревень мало. От Верхотурья только верст через^ сорок встретится одна изба —яма, а там до Рема- новой деревни опять верст сорок. Ну, а дальше-то повеселей пойдет — деревни попадаться будут.

Рассказывая, старик бодро шагал, опираясь на пал- КУ- На нем была рыжая баранья шубейка со сборками сзади и крепкие серые валенки. За плечами холщовая котомка. Лицо под шапкой, надвинутой до самых бровей, казалось маленьким, серым.

Женщина начала отставать. Старик оглянулся и кротко сказал:

— Настюша, не отставай, милая!

— Иди знай, никуда я от тебя не денусь.

В ее ответе было плохо скрытое недовольство.

— А ты не сердись, милая! Памятуй, куда идешь.

— Знаю я.

— И у, вот.

Старик глухо кашлянул и сплюнул.

— Это дочь ваша? — спросил я.

— Не-ет.

Глаза старика метнулись на меня, и я понял, что вопрос мой ему не понравился.

— Знакомая?

— Да нет... Какой ведь ты, мил человек, любопытный, — и старик сердито добавил: — Жена. Видишь, идем ко святым мощам Симеона праведного, верхотурского чудотворца.

Его жена плелась сзади. На ней была ватная суконная кофта. Голова замотана большой пестрой шалью, из- под которой смотрело молодое румяное лицо с большими красивыми глазами.

— Туговато стало рабочим-то, — заговорил старик, широко переставляя батог, — жизнь-то пошла как-то не в ту сторону, куда надо. А это потому, что уж больно много вашего брата развелось, мастеровых-то, тесно стало жить на земле. Я вот иду, смотрю на тебя и думаю: идешь ты такую даль работы искать и думаешь, поди, что тебя там с хлебом с солью встретят? Как бы не так. Везде, мил человек, одинаково. Думали, что лучше будет, если на каждом шагу заводов натычут... Нет... Это только спутало все. Нем больше заводов, тем больше вас, мастеровых, а крестьян меньше. Почему хлеб дорог стал? Потому что крестьянин тоже на завод побежал. Не сидится ему в деревне, на земельке, за долгим рублем потянулся... А то позабыл, что вся жизнь и сила в хлебе насущном. Хлеба много, и жизнь хороша... Прет на завод, а того не смекает, что он на заводе будет не свой сам себе, а проданный хозяину. Завод по гудку жить приучает. Он, мил человек, всю волю отнимает у человека. По гудку работай, по гудку ешь, по гудку спать ложись, по гудку вставай.