Я впервые услышал эти мысли, выраженные стариком так откровенно. Но в его тоне я чувствовал что-то мне чужое, не трогающее меня. Мне только зловещими показались его слова: «везде одинаково». А он продолжал:

— Ты брось, мил человек, работы себе искать на заводе. Иди-ка лучше в деревню. Там покойней живется и сытней. Ты молодой еще! Обживешься, женишься, и тепло тебе будет с бабочкой, молодайкой!..

Глаза старика заискрились. Он обернулся и снова крикнул жене:

— Настюша, не отставай, милая...

— Все мы, понимаешь, тянемся куда-то, — заговорил снова старик, — по-моему, это слабость человеческая. Это давай. Это давай. Все давай. А то не знаем, что в своих желаниях мы запутываемся, как мухи в тенетах, и гибнем. Чем меньше человек имеет, тем он счастливее живет. Да!

— А у тебя ничего нету? —спросил я. Его рассуждения меня начинали злить.

— У меня?.. — метнув бровями, покосился на меня старик. — Хм! Ты, мил человек, ко мне в душу-то не лезь, — и, как бы забыв о моем присутствии, он зашагал быстрей, сердито тыча батогом в дорогу. Потом запел слабеньким голоском, смотря в даль трактовой дороги:

Мне не хотелось его слушать, я сбавил шаг и, поровнявшись с Настюшей, пошел с ней рядом.

— Чего это он тебе напевал на уши-то? — спросила она.

Я рассказал ей.

— А ты бы спросил его, какой он сам-то?..

Женщина показала вслед старику кулак.

Потом, тронув меня за рукав, тихо сказала:

— Не торопись... Пусть идет старая перечница... Ты Думаешь, он богу молиться идет?.. Черта с два.

— А куда?

— За мной следит, чтобы я его, лысого дьявола, не обманула. Как плесень, по моим пятам таскается. Проповедник!

Настюша откровенно рассказала мне, что она вышла замуж за него из-за бедности.

— Сундуки у него ломятся добра-то. Деньжищев куры не клюют. Ему хорошо говорить, нужды-то не видит он.

Женщина вдруг остановилась.

— Погоди-ка, у меня в пим что-то попало.

— Настюша, не отставай, —донесся голос старика.

— Да иду, — крикнула она, — ногу у меня чем-то трет. — И тихо добавила: — Околеть бы тебе, проклятый... Ну-ка подержи меня, — обратилась она ко мне и, взяв меня за руку, стала стаскивать валенок с ноги, — держи хорошенько, а то упаду.

Стоя на одной ноге и подогнув другую, она вытряхнула что-то из валенка, сунула ногу в валенок и, не отпуская моей руки, пошла.

Старик дождался нас. Мы подходили, а он, подозрительно смотря на нас, проговорил:

— Как вы скоро ознакомились.

И до самой деревни Шведовой он не отходил от нас. Его Настюша шла рядом, капризно надув губы. Потом я слышал, как старик тихо и строго сказал ей:

— Ластишься к каждому сверчку, богомолка, — и обратился ко мне: —Ты, мил человек, иди давай своей дорогой, мы ведь тебе не по пути. Сегодня еще дойдешь до Верхотурья, а там в монастыре переночуешь. Там есть дом такой, ни копейки не берут за ночлег.

Я спросил:

— А вы где будете ночевать?

— А тебе для чего это знать? — скосив глаза на меня, спросил старик.

— Веселей компанией-то.

— Ну, мы идем не веселиться, а богу молиться... Вот что.

Старик оттеснил плечом Настюшу от меня и повернул к маленькой избенке. Настюша оглянулась, улыбнулась и кивнула мне головой в знак прощания. Я зашагал дальше.

Утром другого дня я покинул серенький, неприветливый. с множеством скученных в одно место монастырских церквей захолустный деревянный городишко Верхотурье и вышел на трактовую дорогу, ведущую к Сосьвинскому заводу. Скучный и утомительный путь! Дорога проложена среди непроходимого таежного леса. Здесь не стройные мачтовые веселые сосны, какие встречали и провожали меня на Верхотурском тракте, — здесь хмурый ельник и пихтач — густой, темный, молчаливый. Местами через тайгу когда-то прошел бурелом и нагромоздил горы гигантских деревьев, вывороченных с корневищами, с землей. Непролазная чащоба, закиданная глубоким покровом снега, и мертвая тишина. Здесь и ветру, должно быть, тесно гулять.

Я уже прошел верст двадцать и не встретил ни одной души. Меня провожали только высокие придорожные пни с причудливыми белыми шапками снега. То и дело дорогу из тайги пересекали следы каких-то животных. Я не знал, чьи это следы, и напряженно прислушивался к каждому шороху. Упадет ли с дерева ком снега, перепрыгнет ли с ветки на ветку какой-нибудь маленький зверек, — все заставляло меня настороженно оглядываться по сторонам. День на этот раз выдался хмурый. Низкие тяжелые облака плотно закрыли солнце, расстилая сумерки.

Я думал, что туда, в тайгу, в глушь, куда я направлялся, не дошло еще наше общее несчастье — безработица. Что если стало тесно у нас, то там, быть может, более свободно.

Уже стало смеркаться, а мне все еще не встретилось ни людей, ни жилья. Я ускорил шаги. Снег под ногами рассыпался, как сахарный песок, и мне чудилось, что ночные потемки быстро выползают из тайги, стелются, догоняя меня. Где-то в глубине тайги треснуло дерево и упало.

Только уж когда потемки плотно сковали лес, я вдали увидел огонек. Он ласковой звездочкой мерцал и улыбался.

В душной, одинокой, заброшенной в тайгу избе я переночевал среди неприветливых людей и утром зашагал дальше, в глушь. Шел и не знал, что меня ожидает там. Шел, чтобы отыскать себе работу, чтобы не подохнуть с голоду.

 Мне показали на новый низенький бревенчатый одноэтажный дом, где жил Женька Люханов. В небольшой кухоньке меня встретила белокурая, синеглазая девушка. Она недоверчиво осмотрела меня с ног до головы и спросила:

— Вам кого нужно?

Я сказал. Она вытерла о полотенце белые маленькие руки и повела в угловую комнату, говоря на ходу:

— Евгений Ферапонтыч, к вам пришли.

Мне показалось немного странным и непривычным — Евгений Ферапонтыч», словно я шел не к товарищу, а к какому-то уже совсем взрослому, незнакомому человеку.

— Кто там? — услышал я знакомый голос.

Я вошел. Женька остолбенел.

— Поди, не ждал? — сказал я.

— Ленька! — воскликнул он и схватил меня за руки. — Ты как попал сюда?

— А вот так и попал. Путь человека неизмерим, и неведом конец его, — сказал я словами богомольца и без приглашения, стащив с плеч котомку, стал раздеваться.

Женька засуетился: без надобности переставил керосиновую лампу на столике, покрытом газетой, оправил одеяло на сколоченной из досок койке.

— Вот здорово! Когда приехал?

— Не приехал, а пришел.

— Вот здорово!

— Ты что, перепугался, что ли?

— Да нет. Как-то это вдруг неожиданно.

У косяка двери стояла девушка. Ее светло-русые волосы непослушно спускались на виски кудреватыми прядями, маленькое лицо с тонким носиком в рамке волос казалось детским и улыбалось.

— Давай садись, рассказывай.

Девушка скрылась.

Мне показалось, что Женька заметно вырос и раздобрел. Мелкие веснушки с переносицы исчезли, а на верхней губе начали пробиваться черные усики.

— А я вот здесь живу, — рассказывал Люханов, — ничего, только скучно. Лес кругом. Ты видел, у нас на улицах-то еще пеньки стоят. Товарищей нет. Ребята мне здешние не нравятся. Задиры какие-то. Прошлый раз на вечеринке драку учинили, меня чуть не избили. Если бы вот не эта штука, пожалуй, изуродовали бы. — Женька потянулся к столу и достал из ящика маленький никелированный револьвер-бульдошку, — хотел просто попугать, а вышло... попал одному в нос, покарябал... Ничего, он не сердится.

В дверях показалась девушка и спросила:

— Самовар поставить, Евгений Ферапонтыч?

— О, если можно, Женя, — подходя к ней, сказал Люханов.

— Сейчас.

Женя скрылась и загремела в кухне самоваром, а Люханов, сунув руки в карманы брюк, прошелся по маленькой квадратной комнатушке с единственным окном,