— Ты что не спишь, Петя? — спросил я.

— Так... А ты что не спишь?

— Мне не хочется что-то.

— А о чем думаешь?

— Так, почти ни о чем, — сказал я, хотя меня не покидала мысль о завтрашнем дне. Я думал, что после решительного ответа на заводе мне придется покинуть этот маленький домик с его гостеприимными хозяевами. Идти опять куда-то в жуть: в скитание, на голод и унижение. Но Петюшка отвлек меня от этой думы. Он повернулся ко мне и зашептал в самое ухо:

— Ты знаешь, почему тятя смотрит все время на печку, когда на ней кипит вода?

— Не знаю.

— Он машину строит.

— Какую?

— Маленькую. Она у него в амбарушке стоит. Он говорит, вот на печку плюнешь — пар, и у меня, говорит, в машине так же будет.

Меня изумило это сообщение.

— Значит, как твой тятя плюнет, так у него машина и пойдет? — пошутил я.

— Ага, — ответил мальчик. Но сразу торопливо поправился: — Нет, не плюнет... Тятя только насчет печки так говорит, а не насчет машины.

Я чувствовал, что Петюшка разболтал мне тайну своего отца. Нащупав его голову, я погладил ее и сказал:

— Давай спи, Петя... завтра мы с тобой поговорим... Ладно?

— Ладно, — согласился мальчик и деловито добавил: — Утро вечера мудренее.

— Мудренее.

Он отвернулся от меня и смолк.

 Утром следующего дня я стоял в маленькой, похожей на стеклянный ящик конторке мастера механического цеха. В жестком кресле за столом сидел мастер Трусов. Это был толстый, рыхлый человек с гладко выбритыми упитанными щеками. Потеребливая острый русый клинок бородки, он рассматривал мое удостоверение с завода.

Чертежи читать умеешь? — наконец спросил он меня.

 — Могу.

Трусов тяжело поднялся, потянулся к окну, где лежали свертки чертежей, взял один свернутый трубкой чертеж и, расправив его на столе, спросил:

— А ну, определи, что это?

Я увидел знакомые мне белые нити на синей бумаге. Я любил их разгадывать, как ребусы. Чертеж мне был знаком. Это была цепь Галля. Когда-то я работал на сборке этой цепи.

Я смело рассказал Трусову содержание чертежа, а он, точно чем-то недовольный, быстро свернул его трубкой и бросил обратно на окно.

— Паспорт есть? — спросил он.

— Есть.

Он долго и тщательно рассматривал мой паспорт — лист гербовой бумаги с двуглавым орлом — и как-то таинственно проговорил:

— Не замаран?

— Чем?

— Ну, чем?.. Чем паспорта пачкают?

— Не знаю. Я храню его бережно.

— Не про это говорят. Не понимаешь?.. Отметками жандармского управления, — пояснил он, подавая паспорт.

— Я не видел таких паспортов, — сказал я.

— Не видал? — Трусов пытливо посмотрел на меня и, как-то вдруг переменив тон, заговорил со мной ласково, откинувшись на спинку кресла:

— Ну, как забастовка-то у вас была? Чем кончилась?

Я изумился. Я не слыхал, что у нас была забастовка, и предположил, что она произошла в мое отсутствие.

— Не знаю, — сказал я. — Это, может быть, без меня.

— Без тебя?

— Без меня.

— У нас тоже было придумывали бастовать, как услы шали, что у вас забастовка, только ничего не вышло. Народишко-то здесь так себе, дрянцо. Меж собой умеют ца паться, а согласия нету, и тут не хватило согласия. Я уговорил не начинать. Выгонят всех, и только... Жалко А теперь вон время-то какое глухое. Везде безработица

Я ведь тоже из рабочих. Знаю, каково, бывал в этой шкуре.

Неожиданная откровенность Трусова меня насторожила, и ласковый тон его для меня был чужой, так же как его назойливо нащупывающий взгляд серых заплывших глаз. Я ничего не сказал ему, только принужденно улыбнулся. А Трусов продолжал меня допрашивать:

— Квартиру-то нашел?

— Нет, не нашел еще. Временно остановился у Катышева.

— У Ваньки, у изобретателя?.. Он что, знакомый тебе, что ли?

— Нет, так случайно с ним встретился.

— Та-ак... — Трусов как-то ожил, завозился в кресле и, улыбаясь, спросил:

— Видел у него вечный двигатель?

— Нет.

— Он вечный двигатель изобретает... — пересыпая свою речь едким смешком, рассказывал Трусов. Нижняя губа его презрительно оттопырилась. — По-моему, он умом своим тряхнулся... Вечный двигатель?! Да разве можно?! Неграмотному человеку. Я ведь знаю, что он изобретает, делает что-то и таскает домой... Воровски... Ну, я молчу. Раз у человека завелась такая дурничка. Пусть... Я человек не вредный... Потешится, перестанет... Все-таки лучше, чем пьянствовать... Всякое дело, пусть оно никчемное, пустое, все-таки дело... Воруй, только мне на глаза не попадайся... А ты пьешь водку?

— Нет.

— Молодой, не пей... Я вот не люблю, кто из завода на водку таскает. Для дела не жалко, много не унесешь... крючок какой-нибудь, подковку или шарнирку. Я знаю, что для дела...

Я с любопытством слушал его.

«К чему вся эта исповедь, эти речи мастера», — думал я. Но он, как бы угадывая мою мысль, пояснил мне:

— Я вот смотрю на здешний народ, все какая-то ерунда... Не понимают меня. А я человек такой: мне кто понравится, для него я все сделаю. Вот с тобой первый раз встретился, а разговорился, потому я с простой душой человек. А в людях какая-то ненависть друг к другу. Меня это прежде обижало... Я даже сердился, а потом думаю: да на кой черт все это мне сдалось. Жизнь толкает их куда-то на вечные пакости, а я один против. Наплевать, думаю... Спокойней на свете проживешь, меньше крови испортишь. Вот взять того же Катышева. Пил он прежде здорово, а я держал его. Потому — мастер он хороший, да и семья. Ну, выгони, куда он поспел? Я ему тогда говорил: не пен, Иван! И верно, будто образумился. Послушал, как отрезал. Думаю, человек на точку встает, а потом вижу в другую сторону понес. Начал сторониться, скрытничать. Будто я не вижу, что он делает? А я все знаю. Я за версту вижу, чем человек занят. Если что не смогу узнать, так мне сорока на хвосте принесет. Ему на станках какие-то веши точат. И думают, я не знаю? В се-о знаю... Да наплевать мне. От греха подальше, злобы людской за тобой меньше таскается. Жить спокойней. Не думаешь, что из-за угла кто-нибудь стукнет. Хоть и трудно, а что будешь делать. Я ведь между двух огнен... Как по- твоему? С одной стороны, начальство, им надо угодить, с другой — свой брат, рабочий. Вот так и вертишься, как белка в колесе.

Мне, наконец, стало скучно слушать Трусова, да и ноги мои устали стоять перед ним. Я нетерпеливо спросил:

— Так как все-таки, Федор Максимович, на работу-то меня примете?

— На работу? — задумчиво спросил Трусов. — Так что ж? Если подойдешь, пожалуй, приму. Хотя не велено принимать. Пробу придется делать... Пойдем, куда тебя Денешь?

Трусов неуклюже вылез из кресла и, направляясь к выходу, посоветовал:

—А ты все-таки поинтересуйся, что Ванька Катышев Делает, так, из своего интересу. А потом скажешь мне. Ладно?.. Пойдем.

Слово «ладно» он произнес так уверенно, будто получил от меня полное согласие быть послушной «сорокой».

И вот я снова в знакомой мне обстановке: в шуме трансмиссий, в грохоте железа, в гуле станков. Все скитания стерлись в памяти. Будто я рожден, вырос в этом хаосе звуков, слушая вечные песни железа, заводских гудков.

Рядом со мной работал слесарь Ярков. У него розовое лицо с красивой русой бородкой, быстрые, чего-то ищущие глаза и бойкие жадные руки. Утром он проходит в угол, к цеховой иконе, набожно крестится, а потом идет к своему верстаку, не торопясь, открывает инструментальный шкафчик, снимает с головы шапку и надевает потрепанный широкополый картуз. Внутри ящика на дверке у него прикреплен маленький осколок зеркала. Он смотрит в него, разглаживая мягкие усы и бороду, и, убедившись в исправности своего туалета, затворяет дверку шкафчика, идет по цеху, прислушиваясь к говору собравшихся в разных углах рабочих. Он первый со мной заговорил, когда я приступил к работе. Подошел и спросил: