— Чего это Граммофон-от тебя как долго исповедовал в конторке-то?

— Какой Граммофон?

— Ну мастер-от?

Мне не понравился Ярков. Даже не понравился его голос. Он был заискивающий, сладенький. Но, не зная этого человека, я сдержанно ответил, что говорил с Трусовым о работе. Мой тон, должно быть, показался ему дружеским, и приблизил его ко мне. Часто отрываясь от своей работы, он подходил ко мне и рассказывал о заводских новостях. Из рассказов о Трусове было видно, что Ярков — одна из послушных «сорок», которые нссят ему вести на хвосте. Но в то же время он не называл Трусова ни мастером, ни Трусовым, а Граммофоном и, щеголяя этим эпитетом, показывал, что он не боится мастера.

Однажды Трусов кого-то ругал в конце цеха. Ярков подошел ко мне и сказал:

— Завел кто-то Граммофон-от с утра. А ведь он ничего, хороший мужик. Поорет, и ничего. Так ведь он — на ветер лает.

Каждое утро, часов около десяти, по цеху проходил инженер Капушкин — механик завода — прямой, костлявый. На нем всегда фетровая черная шляпа, драповое пальто, на руках лайковые перчатки. Рабочие почтительно здоровались, снимая шапки, а он будто не замечал их. Проходил, подняв голову. Следом за ним шел Трусов и, закинув руки назад, что-то рапортовал ему, показывая на машинные части. Рабочие звали Капушкина Зеленым.

Только стоило Капушкину появиться в цехе, как весь цех уже знал. Из конца в конец эта весть пролетала:

— Эй, ребята, Зеленый идет!

Мне казалось, что прозвище Зеленый к механику приклеено удачно. Его чисто выбритое сухое лицо было бледное, зеленоватое. В глубоких складках возле тонкого хрящеватого носа залегали тени недовольства и презрения.

Я несколько раз с ним здоровался и, не удостоившись ответа, перестал кланяться, а просто при его приближении отворачивался к верстаку.

Раз он прошел мимо меня и, круто повернувшись, подошел ко мне. Я продолжал работать.

— Вы кто такой? — спросил он меня.

Я сказал.

— Новичок?

— Да.

— А почему вы со мной не здороваетесь?

— Я не знал вас, да с незнакомыми я вообще не здороваюсь.

Из-под золотых очков на меня скользнул взгляд зеленоватых глаз и устремился куда-то в сторону. Меж светлых тонких бровей на переносице залегла глубокая складка.

— Как же ты это не знал?

— Это же главный механик завода — Валериан Фомич Капушкин, — неожиданно вмешался в разговор Трусов.

— Теперь буду знать, — сказал я и приподнял на голове шапку: — Очень приятно.

А Капушкин, по-прежнему смотря куда-то в сторону, строго проговорил, обращаясь к Трусову:

— Вы скажите этому человеку еще раз, чтобы он замечал проходящих мимо него людей.

Сказав это, Капушкин зашагал от меня, прямой, гордый, брезгливо поджав тонкие губы.

 Я крепко привязался к семье Катышева. Мне не хотелось от них уходить, но в избушке было тесно, да и Петюшку было жаль: ему нужно было теперь стряпать на двоих.

Я переселился к одинокой старушке. Мне было у нее тепло, и она обо мне заботилась, как о своем сыне. Беспокоило меня только обилие кошек в ее избе. Часто она приносила откуда-то мокрых, с гноящимися глазами котят. Мыла их, завертывала в тряпку и укладывала на печку. Котенок мяукал, будто залезал ко мне в душу, но моя хозяйка спокойно говорила:

— Ничего-о. Поревет, перестанет, а потом хорошая кошечка будет. Плохую кошку на улицу выкидывают, а хорошую любой возьмет.

И она умело обходилась с больными подброшенными котятами, потом отдавала их в хорошие руки. Вскоре снова приносила больного котенка.

Часто, выходя утром на работу, я обнаруживал во дворе у крыльца подброшенного котенка. Он ревел, корчился и смотрел в глаза, точно просил:

— Приюти.

Но я торопливо уходил, думая, что сейчас моя хозяюшка Анна Константиновна выйдет и подберет его.

Мою хозяйку соседи звали Костентиновна.

Однажды молодая женщина, подавая мальчику котенка, приказала:

— Унеси Костентиновне, подкинь.

Меня это раздражало. Но я любил старушку за доброту. С утра до вечера она хлопотала по дому; несмотря на свои шестьдесят пять лет, была подвижная, заботливая. Возилась с котятами, бегала к соседям присмотреть за больным человеком. Иной раз к ней приходили домой, просили наговорной водички, когда кого-нибудь «лихоманило». Она брала ковш воды, бросала в него три уголька, щепотку соли и, уйдя на кухню, открывала трубу у печки. Потом подолгу, стоя у шестка, что-то шептала над ковшом с водой, причем часто и громко зевала. Я чувствовал, что моя добрая хозяюшка занимается шарлатанством, но видел, что она относится к этому с глубокой верой и благоговением. Иной раз она заботливо говорила:

— Ужо погоди, я сама схожу его спрысну.

Она любила слушать, когда я читал ей книжки. Замрет, сидит, что-нибудь чинит. И вдруг лицо ее дрогнет, густой сетью выступят морщины, брови шевельнутся, а из глаз выпадут крупные капли слез и, посмотрев на меня мокрыми глазами, она, вздохнув, скажет:

— Ишь ведь как. Жить-то нам как суждено.

А однажды после чтения книжки она сказала мне, укладываясь спать:

— Вот прослушала я эту книжку, и кажется мне, что я сама жила в ней и что, если меня тут и не видно, так будто я все это видела, стояла в стороне в уголке и все смотрела. А вот раньше я думала, что грешно книжками заниматься. Я вот девчонкой была, уж как мне была охота грамоте поучиться. Так нет, не дали. Ни к чему, говорят, девке грамота, грешно... А какой грех от этого, кроме пользы? Кроме правды, в книжке ничего не узнаешь.

Раз я ей прочитал, не помню чью книжку, о том, как знахарка своим лечением причинила смертельную болезнь женщине и та умерла.

Анна Константиновна с возмущением сказала:

— Да как это можно? Да ее, ведьму старую, на огне сжечь не жалко. Экую бабу загубила. Экая, прости господи...

— И ты ведь тоже занимаешься знахарством, — сказал я.

— Каким? — удивленно спросила она меня, взметнув брови.

— А наговариваешь водичку и прочее.

— Ну, что вода, от воды смерти не будет, а польза видимая... Вот прошлый раз Антипа Лукояныча хворь взяла. Бьет вот так на кровати и подбрасывает, а позевота пошла — скулы набок воротит. А как пришла я да холодной водицей спрыснула, и примолк. А потом шкалик вина ему выпоила с хиной, утром он, как встрепанный, встал. Аж в пот его, сердешного, прошибло, рубаху хоть выжми.

Частенько меня навешал Петюшка Катышев. Он сообщал мне новости, но больше всего говорил о машине, которую делал его отец. Петюшка, часто дергая меня за рукав, звал к себе:

— Пойдем, а? Пойдем к нам, машинку посмотришь.

Я одевался и шел к Катышевым.

Ивана Прокопьевича я всегда заставал в маленькой амбарушке, отделенной от избы небольшим двориком. Он работал, опиливал гайки, загибал какие-то трубочки.

Я знал, что все это унесено с завода, крадучись, воровски. Утирая вспотевший лоб, он рассказывал мне, ка£ должна работать его машинка. Я сомневался в его затее. Он с жаром повторял ту же мысль, которую он высказал мне в первый раз.

— Нужно такой паровой котел сделать, чтобы не кипятить в нем массу воды, а как впустишь в него воду, и чтобы сразу образовался пар.

Вспоминался Петюшкин наивный рассказ:

— Как тятя плюнет, и сразу машинка пойдет.

Частенько к Ивану Прокопьевичу приходил токарь

Редников. В нем всегда было что-то шутливое, смеющееся; оно отражалось в его веселых, маленьких, бойких глазах. Часто эти глаза были пытливыми, пронизывающими. Приходя к Ивану Прокопьевичу, он бойко стаскивал с себя ватное пальто, вешал его и, бросая кепку куда-то в угол, спрашивал:

— Ну-с, как Ваня, дела твои?

Катышев смущался в присутствии этого человека: чувствовалось, что он становится не так уверенным в своей затее. Лицо его слегка краснело, а глаза неуверенно блуждали. Он отвечал:

— Да ничего, как будто идут.