Он пришел уже день на пятый, поздно ночью, и не с товарищем, а привел с собой пьяную женщину. И сам он был в этот раз пьян, развязен. Они долго сидели на берегу у куста, пили водку и о чем-то спорили.

— А я говорю тебе: к черту! — азартно говорила женщина. — Ничего я не хочу и ничего не желаю. Сердце у меня закаменело... Душа моя тоскует... К черту! Ничего я больше не хочу и ничего не желаю... Я верила, надеялась... А раз так — не надо.

Я лежал под лодкой и, слушая ее бессвязные речи, думал: «Вот и меня так жизнь сшибет с пути. Она уже давно встряхивает меня. Не раз болезненно я ощущал ее толчки. Что будет со мной?» И рождалось желание идти на берег Волги, сунуться вниз головой куда-нибудь под баржу или выйти ночью на полотно железной дороги, положить голову на рельсы, или, наконец, просто пойти за этими людьми.

Разбитый и обозленный на весь мир, я стоял на другой день у заводских ворот и неожиданно встретился лицом к лицу с мастером Хорьковым, с которым я когда-то работал в одном цехе. Разумеется, он прошел мимо меня и не заметил своего земляка, но я пошел за ним и окликнул:

— Алексей Петрович!

Хорьков обернулся и пытливо осмотрел меня с ног до головы. Я подошел к нему, почтительно поздоровался. Он был все такой же, каким я его помнил: белый, в очках, безусый, с палкой и прихрамывал на одну ногу.

— Я не знаю вас, — сказал он, направляясь по деревянному тротуару. — Может быть, вы ошиблись?

Я пошел рядом с ним, рассказывая о себе, о своих путешествиях.

— Ага... Теперь помню... — сказал Хорьков. — Рассыльным был у Заякина, такой бойкий мальчуган... Так... И как это ты забрался сюда — в такую даль?! А какой ты стал! Не узнать тебя... Ну, черт возьми... А ведь ты молодец... Ей-богу... Знаешь, смелым бог владеет.

Я проводил Хорькова до квартиры. Стучась в дверь парадного крыльца, он сказал мне:

— Так вот что: у нас хотя не так давно было массовое увольнение на заводе по безработице, но, может быть, я тебя устрою. Завод получил Недавно заказ... Ты приходи завтра в контору, я тебе дам пропуск на завод. Пока до свиданья.

 Мне показали на двухэтажный дом.

— Вот, иди сюда. Тут живут Ухватовы, они держат нахлебников.

Я поднялся по крутой лестнице в верхний этаж. Меня встретила широкоплечая девица в синей матроске. Круглое смуглое лицо ее было осыпано чуть заметными точками веснушек. Она пропустила меня в небольшую прихожую и, пытливо осматривая темными глазами, спросила:

— Вам что?

Я рассказал ей, зачем пришел. — Обождите... Скоро придет мама. Присядьте, —проговорила она, ласково смотря на меня изучающими глазами.

Присев на табуретку, я заглянул через открытую дверь в соседнюю комнату. Девушка молча ушла в кухню. В комнатах было светло и чисто. Виден на стенке портрет Пушкина. Спиной ко мне стоял лысый грузный старик. Он молча молился в угол на икону. Потом, кончив молиться, ощупью, с закрытыми глазами побрел из комнаты.

— Там кто пришел, Маша? —спросил он мягким голосом.

— Нахлебник новый.

— Нахлебник?! Кто такой, какой новый нахлебник? — спрашивал он, нащупывая рукой косяк двери... — Какой нахлебник? Где он?

— Здесь, —сказал я.

— А кто ты такой?

Я стал рассказывать ему свою историю, а он, нащупав табуретку, присел возле меня. Слушая, он опустил голову на грудь. Сощуренные глаза и брови его учащенно шевелились. Он улыбнулся, когда я назвал себя.

— Тезка, значит, мне будешь. Я тоже Алексей, только Михайлыч... Хорошо-о... А как ты далеко заехал?.. А у нас здесь все к вам туда, в Сибирь, собираются ехать. Все говорят, что там у вас золото лопатой загребать можно, а ты сюда приехал.

— У нас там еще не Сибирь.

— Ну как не Сибирь, — Сибирь... У меня были знакомые пермяки. Один из Мотовилихи, а другой из Екатеринбурга... Хорошие ребята были... Мы их все спрашивали, так, в шутку: как, мол, вас Ермак оглоблей крестил?.. Так... Значит, место ищешь—на хлебы встать? На работу-то устроился?

— Устроился.

— Куда?

— В судостроительный цех.

— Хороший, говорят, цех... Молодому человеку есть чему научиться: мастера там, говорят, хорошие—знают дело... Так... Давай переходи. У нас весело... Сын у меня, Иван, тоже слесарь. В вагонно-классном цехе работает... Двое нахлебников живут: Красильников, Климентий Егорыч, тоже слесарь — в вашем цехе работает. Парень хороший, проста душа. Потом Дубинин, Николай, он токарь, в паровозомеханическом работает. Парень непонятный какой-то... Увидишь вот — жить будешь.

Выло легко на сердце возле этого милого, добродушного старика. На пухлых щеках его играл здоровый румянец, но чувствовалось, что его угнетает одиночество, в которое втолкнула его слепота, и он, очевидно, рад был поговорить с новым человеком. Так просто и доверчиво не каждый делает.

— А я кузнец, — продолжал он, — только в больших заводах не работал, а больше все в деревне... Вот, в имении князя Николаева долго работал... Большой, богатый помещик был в Балашовском уезде, в Саратовской губернии. Слыхал, чать? Вот... Строгий был князь...

— А что это у вас с глазами? —спросил я.

Алексей Михайлович вздрогнул, вскинул голову, веки его задрожали. Он грустно поник головой.

— С глазами плохо вышло, — проговорил он, глубоко вздохнув. — Правый горячим железным обсечком выжгло, а потом от него и левый заболел... От кузнечной работы... Вот когда вар делаешь, брызжет окалина-то и прямо в глаза.., Ну, должно быть...

Старик грустно замолчал, не окончив своей мысли. Я выругал себя мысленно за то, что поставил этот вопрос. А он, очевидно, стараясь заглушить в себе эту боль, сразу переменил разговор. Пошарил в кармане жилета и вынул камертон.

— Ты не музыкант? — спросил он меня.

— Нет, играю немного на гитаре.

— Ну, раз играешь на гитаре, значит, музыкант. Значит, слух есть... Без слуха никакая музыка не пойдет, А я вот прежде, молодым когда был, на кларнете играл... Отец у меня на гуслях играл... А Ваня у нас на скрипке играет. Я вот ему камертон сделал. Не знаю только, правильно или нет тон подвел — «ля». Проверить бы надо.. Вот кларнет бы... По-моему, высоко, подпилить надо.

Алексей Михайлович ударил камертоном о тыльную часть руки, поднес его к уху и протянул потухшим голосом:

— Ля-а-а.

Меня поразило, что слепой человек смог сделать такую вещь. Правда, камертон был плохо отшлифован, кой-где на нем видны поперечные царапинки от напильника, зато форма его была изумительно правильной, а звук — чистым и приятным.

— Сковал-то мне его Ваня, а отделал я его уже сам, — пояснил Алексей Михайлович.

Спустя несколько дней я видел, как он доводил свой камертон. Ему принесли откуда-то кларнет. Он сидел на печке, свесив ноги, и шаркал маленьким напильником по камертону. Потом ударял о коленку, подносил его к уху и, взяв кларнет, дул в него. Кларнет сначала дико фистулил, потом гнусаво издавал ноту «ля». Отложив кларнет на кирпичи печки, Алексей Михайлович снова шаркал напильником. Порой он вскидывал голову, тяжелые веки его на мгновение открывались, и в это время в потолок смотрели большие глаза, заросшие жирными бельмами.

В кухне ворчала его жена — моя новая хозяйка Наталья Дементьевна, седоволосая, бойкая, добрая старушка.

— Ты долго там дудить-то будешь?

— А тебе что?

— Да надоел.

— Я тебе не мешаю, и ты мне не мешай, —сердито сказал с печки Алексей Михайлович, невозмутимо продолжая свою работу. — С утра на тебя сегодня бесы-то уселись.

На печке у него была целая мастерская. Там лежали напильники, молоток, утюг с обломанной ручкой, заменяющий наковальню. В часы безделья он перебирал свой инструмент, гремел им, ходил по комнате, искал себе дела. Попадает ему в руки изогнутый гвоздь. Он залезает с ним на печь и на утюге выпрямляет его, а потом кладет в деревянный ящичек.

Но часто ему некуда было девать время. Привыкший к труду, он тоскливо бродил по комнатам или замирал, сидя где-нибудь, опустив голову на грудь, или шел на кухню и там приставал к Наталье Дементьевне с вопросами: