— Ничего! Вылезай.

Мне вылезать не хотелось. Я упрямо не вылезал.

— Брось... Пусть дрыхнет, — прозвучал голос другого человека, более миролюбивый. —Хватит места.

— Ну, тогда подвинься, черт! Расположился, как У теши на именинах.

Я забрался вглубь под лодку. Думая, что это пришли жулики и хотят меня ограбить, сказал, что у меня нечего взять.

— На кой черт ты нам сдался, этакий красивый, — проговорил первый. В руках его зашуршали спички. Вспыхнул огонек и осветил место под лодкой. На меня смотрел рослый большеносый парень.

— Ну-ка, кто такой тут, больно храбрый?-— проговорил парень более спокойно. —Э-э, лежишь, черт. Тепло и не мочит! Емельян, залезай, хватит места.

Емельян, кряхтя, забрался к моим ногам и, толкнув мою ногу, проговорил:

— Подогни... Что ты растянулся, как на полатях.

Я подогнул ноги.

— Ну вот, в тесноте, да не в обиде, — добродушно говорил Емельян, — как на печке али на пуховике у богатой купчихи.

Парень лег рядом со мной.

— Ну как, Емельян, устроился? —спросил он товарища.

— Лежу, — глухо отозвался тот. — Ты не разговаривай, я до смертоньки спать хочу.

— Ну, дрыхай, — и обратился ко мне: —Чей ты, откуда?

Я сказал.

— И за каким чертом тебя принесло сюда?

— Работы искать.

— Дурак, —сказал парень и вдруг расхохотался. — Емельян, а Емельян!

— Ну, — отозвался сонный голос Емельяна.

— Слышь, чего он говорит? А мы с тобой в Сибирь собираемся.

— Ну так что?

— А в Сибири-то, слышь, чего? То же самое.

— Ну и ну...

Я сказал, что я не из Сибири. Но мой сосед с видом знатока подчеркнуто сказал:

— Все равно, ваша Пермская губерния уже Сибирь. Знаю я.

Он потянулся, зевнул, пошарил у себя в кармане к закурил. Под лодкой соблазнительно запахло табачным дымом.

— Дай мне покурить, — сказал я.

— А не сорвет тебя?

— Ну, если жалко, не надо.

Парень молча пошарил в кармане и подал мне папироску. Я закурил. В голове приятно закружилось. Я убедился, что это безобидные люди, такие же несчастные, Как я. Мне хотелось с ними разговаривать, но Емельян у моих ног уже храпел.

— Уснул, — сказал я, — Емельян-то?

— Ну и пусть спит... Человек проспится, ко времю сгодится. Куда завтра думаешь?

— На завод.

— Хы... На заво-од?.. Ждут тебя там... Не выйдет. На днях там опять народу много рассчитали.

— В бурлаки пойду, в грузчики.

— В бурлаки?.. А сколько на себе унесешь?.. Пятнадцать пудов унесешь?

— Нет.

— Ну, значит, не выйдет из тебя бурлак.

Парень сердито бросил папироску, сплюнул и, будто недовольный разговором со мной, повернулся ко мне спиной и замолк.

Я лежал, прижатый в тесном углу, прислушиваясь к их посапыванию.

Где-то на берегу Волги звякала железная дошечка ночного сторожа. Тихонько постукивали в дно лодки капли дождя. Емельян громко храпел.

— Вот черт, расхрапелся, — проворчал парень.

Мне хотелось поскорей уснуть, чтобы не видеть эту непроглядную ночь. Казалось, ни разу не была так плотно окутана земля потемками, как сейчас. Дождь усиливался. Его шум был подобен боязливому осеннему шелесту умирающей листвы и навевал безрадостные мысли.

Утром мы, продрогшие, вылезли из-под лодки и радостно встретили теплое восходящее солнце. Я присматривался к своим новым знакомым. Они мне казались не такими страшными, как я подумал о них вчера. Емельян оказался веселым словоохотливым человеком — маленький, плотный, кривой, с рябым, тронутым немного оспой, сухим лицом. Маленький его глазок изучающе смотрел на меня. Он натаскал сучьев, развел небольшой костер и, подставляя свою спину к костру, разговорился со мной:

— Ты как-нибудь да старайся на работу попасть. Молоденький ты еще... С этих пор свихнешься — жизнь тебя истаскает. Держись за свое ремесло: ремесленный человек крепче на земле стоит. Я вот хоть и потерянный, что называется, человек, а все время охота как-то... Вот иначе жить... Дровишек кому-нибудь наколешь или в уборной у кого-нибудь вычистишь—смотришь, в руке-то неукоренный грош лежит. Работа иной раз бывает такая грязная, зато кусочек хлеба съешь ароматный такой, приятный.

Емельян достал из-за пазухи рваного армячишки французскую булку, завернутую в газету, разломил ее и, подав мне половину булки, проговорил:

— На-ка ешь... Сам бывал в таком переплете, как ты.

Он сказал это с видом человека, который имеет полное благополучие в жизни.

Емельян рассказал мне, как он жил в деревне, как лишился последнего клочка земли, ушел в город, работал на Волге плотовщиком, потом на пароходе матросом, и, вздохнув, смолк.

— А сейчас чего делаешь? —спросил я.

— Сейчас?.. У Гуляева работаю, ветер гоняю, погоду пинаю да небо крашу... — И с досадой молвил: — Если бы возможность, да разве я... Люблю ведь я работу... Если бы... Ы-ых... — Емельян выругался и мечтательно проговорил: — Хлеб бы ел и золотом бы его присаливал. Да...

Товарищ Емельяна отнесся ко мне иначе. Это был еще совсем молодой рослый парень, одетый по-городскому, в пропыленном пиджаке, в коротких брюках навыпуск, в кепке. Видно было, что одежда на нем была с чужого плеча. Короткий пиджак туго обтягивал его тело, а большие красные руки далеко высунулись из рукавов. Лицо его было крупное, с тяжелыми щеками, с большим носом, красное, с презрительно отвисшей нижней губой. В серых глазах его светилось тупое равнодушие. Казалось, он был способен спокойно, без всякого сожаления, обобрать человека, а если будет нужно, то и убить. Он, презрительно отвернувшись, проговорил:

— С работы кони дохнут... Брось... Пойдем со мной, я дам тебе работы... Приходи вечером к плошкотному мосту. Будешь сыт, пьян, и нос в табаке.

Мне не нравился этот человек. Хотелось, чтобы он поскорей ушел и оставил нас с Емельяном одних. Кто он, я не знал, и он не говорил о себе. Было понятно, что это профессиональный вор.

Емельян запустил руку в глубокий карман штанов, вытянул из него горсть медяков и, считая на ладошке про себя, проговорил:

— Вот капитал! Макся, на сороковку имеем... Пошли? А тебе надо? —обратился он ко мне.

Я промолчал, завистливо смотря на деньги.

— Не смеешь сказать?.. Душа-то, видно, у тебя еще не оплеванная. На.

Емельян подал мне два пятака и, высыпав остатки денег обратно в карман, поднялся, проговорив:

— Ну, вставай, поднимайся, рабочий народ.

Мои случайные знакомые, не торопясь, направились по направлению к городу. Солнце всплывало вверх за пеленой мелких прозрачных облаков. В кустах тальника играла осеннюю песню иволга.

Дня четыре я бестолково ходил возле завода, по заводскому поселку, по берегу Волги. Подошел раз к куче сидящих на берегу грузчиков, разговорился с ними. Слова парня Максима, что из меня не выйдет бурлака, оправдались. Возле меня сидели крупные, на отбор, люди, плотные, как литые, а я возле них казался просто подростком. Один из них, смотря на меня, проговорил:

— Куда ты?.. Пятериком тебя придавит. — И, потрогав мой узелок под мышкой, где еще кой-что осталось, проговорил: — А это чего у тебя, продаешь?

Я развязал узелок. Рассматривая рубашку и рабочие штаны, грузчик спросил:

— Сколько просишь?

Я сказал, что продавать подожду, что, может быть, еще поступлю работать.

— Ну, пальтишко продай.

Мне хотелось есть. Я как-то бессознательно сбросил пальто, грузчик натянул его на себя.

— Узко... Ничего. Ваньке пригодится, сынишке. Сколь просишь?

Я не знал, сколько просить.

— Рублевку берешь? Смотри, ладно даю, на барахолку пойдешь — этого не дадут.

Мне было жаль расставаться с пальто, но я был дьявольски голоден. Положив рублевку в карман, я ушел от них в одном пиджаке.

Вечером этого дня, усталый, измученный, не найдя себе пристанища, я пришел к озеру под лодку с целью встретить опять Емельяна. Озлобленный на весь мир, я свалился на траву. В душе было какое-то непонятное смятение. Я лежал и смотрел в темнеющее августовское небо. Одна за другой загорались звездочки. Емельян не пришел. Я ночевал один.