А леший их знает, этих попечителей.

— Попам!

А ты не говори про попов, — они тебя не задевают.

— Нет, задевают.

— Они тебя силой в церковь не тянут.

— Я не пойду.

— Вольному воля, спасенному рай.

Группа разбухала. Подходили все новые и новые люди, поднимались на носки, заглядывали внутрь, проталкивались ближе к центру группы, толкая друг друга. В центре кричали:

— Не похвалят вас за это!

— А мы ни от кого не ждем похвалы.

— Ни к чему и канитель эту заводить.

— Тебе, конечно, не нужна она. Ты зарабатываешь много, свой дом у тебя.

— Имей свой, никто тебе не запрещает, и зарабатывай больше. Кто тебе не велит?

— А мы все равно вас не послушаем.

— Дело ваше, не хотите жить тихо, ищите, где лихо.

— Полиция! — крикнул кто-то.

Толпа дрогнула.

К толпе подъезжали трое конных полицейских. Помахивая плетками, они тихо въехали в толпу, покрикивая:

— Ну, расходись, расходись! Что собрались?

— Куда на людей-то прешь? — кричал кто-то. »

— Проезжайте, мы вас не трогаем, и вы нас не трогайте.

— Расходись, вам говорят!

— А ты не замахивайся, не то я замахнусь!

Толпа нехотя рассыпалась. Но, как только полицейские удалились, эта толпа снова сомкнулась. Я потерял Красильникова.

Ко мне подошел маленький рыжий мужик в рваном, ватном полупальто с чужого плеча. Он, улыбаясь, тихо спросил меня:

— Что, не идут еще?

— Куда?

— Ас красным-то флагом?

— Нет еще.

— И не пойдут, наверное.

— Почему?

— У завода солдат я видел много.

Возле нас прошел Петр Андреевич Заломов. Мы встретились с ним взглядами. Он кивнул мне и улыбнулся. За ним торопливо ковылял Яша и еще каких-то двое незнакомых мне людей. Я пошел следом за ним. Возле узкого переулка мы замешались в большую толпу. В центре ее говорила какая-то женщина в черном костюме и фетровой шляпе.

— За границей, товарищи, открыто празднуют этот день — Первое мая. Там каждый год рабочие выходят на улицу и заявляют свои требования.

Поднимаясь на носки и заглядывая в центр толпы, знакомый мне слесарь Рысев одобряюще проговорил:

— Баба, а говорит как дельно, — и, увидев меня, он подал мне руку. —Ты тоже пришел, а не боишься?

— А кого бояться?

— Вот увидишь.

Но вдруг толпа зашевелилась, тронулась. Кто-то говорил:

— Плоховата обстановка.

— Какую вам еще обстановку?

— Грязь.

— Не дождаться лучшего дня. Смотрите, весь завод вышел на улицу.

Из проулка торопливо выбежал Яша и, волоча по земле, нес гладко выструганную палку. Толпа расступилась. Я слышал, как забивали гвозди в палку. Где-то кричала женщина:

— Пойдем, тебе говорят, пожалей семью-то!

— Вот они, — крикнул в стороне кто-то.

Я оглянулся. Высокий мрачный рабочий вызывающе- смотрел на нас, потрясая кулаком:

— Ну, что не идете?

Его взяла женщина под руку и повела.

— А ты не лезь, дело тут тебя не касается, — он оттолкнул жену, — посмотрим! Там гостинец вам приготовлен.

Он сплюнул и, пошатываясь, замешался в густую толпу. Но вдруг раздался голос Заломова:

— Товарищи, мы решили сегодня заявить открыто о своих правах!

Толпа сразу умолкла, замерла. Двумя черными стенами люди стояли по обеим сторонам улицы с устремленными в нашу сторону глазами. Медленно поднялось красное знамя, встряхнулось, как огненная птица, и тихо заколыхалось. Со всех сторон выскакивали люди и торопливо бежали к знамени. Улица закипела, а из толпы четко доносился голос Заломова:

— Мы сегодня подняли наше знамя, знамя борьбы за рабочее дело... Мы пойдем и заявим всему миру, что мы, рабочие, — хозяева своей жизни, хозяева своего труда. Мы сегодня сделаем первый шаг к светлому будущему, к социализму, где не будет рабов, где владыкой мира будет тот, кто трудится.

Знамя то поднималось выше, то опускалось. В его красных складках горели слова: «Долой самодержавие, да здравствует политическая свобода!»

Я смотрел на знамя и не верил своим глазам. Локтями пробивал себе дорогу к знамени, но, как в водовороте, меня закручивали и вытесняли вон.

— Труден путь наш, товарищи, —послышался голос Заломова. — Не розы, не лавры ожидают нас — страдания. Лаврами увенчает нас только будущее поколение — наша смена. И, кто боится этого трудного пути, тот пусть с нами не ходит. Пусть они сейчас же уходят из наших рядов. Пусть будет нас мало, но мы будем знать, что это ядро, крепкое, способное выдержать любой удар, и что эти люди все одухотворены идеей борьбы за рабочее дело. Да здравствует рабочий класс!

— Да здравствует социал-демократическая партия! — прозвучал сочный голос Яши.

— Долой самодержавие! — крикнул женский голос.

Толпа вдруг зашевелилась, закипела, и знамя поплыло в лазури майского дня. Кто-то кричал:

— Стройся в ряды!

Яша запел:

И густой хор мужских голосов подхватил торжественно и бодро:

Вокруг меня все вдруг запело. Поет солнце, поют облака, поет небо, и поет вся земля, а я плыву в бушующих волнах прибоя тысячеголосых звуков, которые, ударяясь о берега, несутся, поднимают меня на пенистом гребне.

Мне хотелось петь как можно громче, во весь голос, чтобы меня было слышно всем:

Меня оттеснили в задние ряды. Впереди я только видел живой поток голов и знамя. Мне хотелось быть у самого знамени. Я выбежал из рядов и, обгоняя, побежал вперед. Меня кто-то дернул за рукав и втолкнул в ряды. Возле меня, улыбаясь монгольским лицом, шагал Климентин Егорович. Он взял меня под руку и тепло прижал к себе. Над самым ухом моим прозвучал его бас:

Я взглянул ему в корявое лицо. Мне хотелось обнять его и целовать. А он запел приятным голосом:

Мне теперь была видна голова Петра Андреевича и его руки, в которых он держал древко знамени. Иной раз он оглядывался. Лицо его розовело, а глаза горели, как ласковые звезды.

Впереди меня шагал Яша. Он вел под руку девушку в темно-синем суконном костюме.

Сзади, я слышал, кто-то говорил:

— Череповцы контору громят, говорят, полицейский участок разбили.

— Милый, милый мой, — вскрикивала пожилая женщина, расталкивая наши ряды и пробиваясь вперед. Она протянула руку вперед. — Пустите... Пустите меня, товарищи! Милый мой!

Ее подхватила под руку девушка и пошла рядом с ней, шаг в шаг. Яша оглянулся. Увидев меня, он улыбнулся и, подняв руку вверх, запел:

Сотня голосов подхватила, словно подняла, голос- Яши, жизнерадостный, вольный, и понесла над головами, как знамя.

Но в это время в противоположной стороне издали долетели глухие удары барабана: «трум-туру-рум, трум- туру-рум».

Что-то зловеще-мрачное врезалось в песню. Эти звуки мне напомнили о далеком прошлом, о бунте рудокопов, о шествии солдат, пришедших усмирять бунтарей. Но они теперь звучали для меня более отчетливо и угрожающе. Мне чудилось, словно звуки столкнулись в единоборстве. Одни звучали торжественно, обещающе: