И в ответ на этот вопрос стройный хор вольных голосов подхватывает:

Песня замерла, и вот вместо нее понеслась другая, бодрая, полная гордых звуков, пробуждающая неясную радость в ожидании чего-то близкого, которое вот должно произойти на этих днях и с потрясающей силой обрушиться на все, что мешает нам свободно жить.

И вот этот день пришел.

Ласковый голос Алексея Михайловича утром разбудил меня:

— Ребятки... Первый гудок проревел... Вставайте. Пойдете сегодня на работу-то?

Я открыл глаза. Луч утреннего солнца скользнул в окно и обласкал коротко стриженную голову Климентия Егоровича. Красильников повернулся на спину, сладко потянулся, заложив руки за голову, отчего пальцы его хрустнули, и, не двигаясь, стал смотреть в потолок.

Дубинин поднялся и лениво стал собираться на работу.

— Ты, что, Николай, все-таки идешь? — спросил его Красильннков, не вставая с койки.

Тот не ответил. Надел черную маленькую кепку с залосненным козырьком на голову и молча вышел, провожаемый грустным взглядом Красильникова.

В соседней комнате Алексей Михайлович будил Ваню.

— Ваня, Ванечка... Гудок первый ревел, вставай.

Ваня бессвязно мычал.

— Ваня, слышишь, я, чать, тебе говорю.

— Ну...

Первый гудок ревел...

— Я тебе еще вчера, папанька, говорил, что не пойду сегодня.

— Ну, как хочешь... А первый гудок уже минут пять, как ревел.

— Отстань, пожалуйста.

Я отстану, дело твое... — шлепая босыми ногами по полу, ворчал Алексей Михайлович, медленно удаляясь из комнаты. Потом он, нащупав дверь нашей комнаты, вошел к нам.

— Николай! —окликнул он тихо.

— Ушел он, Алексей Михайлович, —сказал Красильников.

— Ушел?.. А ты что, лежишь еще?

— Лежу.

— А на работу тоже не пойдешь?

— Не пойду тоже.

— И ты не пойдешь?!

— Первое мая сегодня, Алексей Михайлович, — пояснил я.

— Ну, так что ж с этого? До обеда можно сработать, а после обеда праздновать.

— Нельзя.

— Что за правило?.. — Подумав, Алексей Михайлович медленно повернулся, ощупывая дверь. — Дело ваше... Только, по-моему, надо было идти... — И, постояв в двери, спросил:

— Самовар ставить, что ли?

— Рано еще...

— Ну, отдыхайте тогда.

Алексей Михайлович вышел, тихо притворив за собой дверь. Потом слышно было, как говорил Наталье Дементьевне:

— Забастовали наши ребята. Николай ушел только один.

— И Николай скоро придет обратно. Заворотят, — проговорил Красильников.

На заводе заревел второй гудок. Он как-то властно на этот раз гудел, то понижая, то повышая свой бас. Прислушиваясь к пению гудка, Красильников, повернувшись лицом к стене, проговорил:

— Ори, не ори, все равно не пойду, — и, помолчав, сказал: — Вряд ли что сегодня выйдет.

— Почему?

— Погода-то будто хорошая, да грязно на улице.

Но и Красильникову не спалось. Он вертелся с боку на бок, курил, взял книжку, перелистал ее и снова отложил. Дотом, сбросив одеяло, решительно поднялся:

— Ну, вставай, поднимайся, рабочий народ. Что день грядущий нам готовит?!

 В соседней комнате проснулся Ваня Ухватов. Стукнула о стенку скрипка и тихонько заиграла. Красильников рассмеялся.

Я заглянул в комнату Вани. Он сидел на своей койке в одном белье и тихонько наигрывал камаринского. Увидев меня, он плутовато улыбнулся.

— Рано пташечка запела, кабы кошечка не съела, — сказал из кухни Алексей Михайлович.

— Бог веселых любит, Алексей Михайлович, — умываясь, фыркая возле умывальника, проговорил Красильников.

— А ты не поминай его всуе — ты не веришь в него.

— Весело встаете, как бы вечером плакать не пришлось, — отозвалась Наталья Дементьевна и загремела самоваром.

К чаю возвратился Дубинин. Он, молча, долго полоскался возле умывальника, потом, ни на кого не глядя, сел за стол.

— Это что, Николай пришел? — спросил Алексей Михайлович.

— Я.

— Тоже забастовал?

— Забастовал.

— Не забастовал, а прогнали его с завода, — пояснил Красильников.

— Кто?

— Рабочие, конечно.

— Никто меня не гонял, — смотря исподлобья на Красильникова, проговорил Дубинин. — Посмотрим вот, как вас с завода погонят.

— Крепко, верно, взялись, — сказал Алексей Михайлович. — Хм. Какие времена пришли. А вот мы прежде об этом и не думали. Май встречали в поле где-нибудь, с водкой. Это называлось у нас — лето встречать.

Одеваясь, я слышал в соседней комнате громкий шепот Натальи Дементьевны. Она плакала, упрашивая сына:

— Ваня, Ванечка, родной, не ходи... Я прошу тебя: пожалей нас, стариков.

Алексей Михайлович грустно, с поникшей головой, сидел в кухне и тоже, должно быть, плакал. Я видел, как он красным платком утирал слепые глаза.

И на улице была настороженная тишина, такая же,

как летом бывает перед грозой. Только с небесных высот радостно смотрело солнце и, улыбаясь, посылало ласковые лучи на землю.

Я молча шагал рядом с Климентием Егоровичем.

Нас торопливо обгоняли группы рабочих. Меж ними шел оживленный разговор.

— Вот посмотри, с обеда завод встанет.

— Не встанет.

На заводе заревел гудок, но вдруг, как будто подавившись, смолк, словно его глотку заткнули кулаком.

— Вот как, — послышался возглас, — как ударили ему по морде-то.

— Ха, ха! Замолк!

— Нишкни, черт!

— Директор, говорят, сбежал.

Из ворот выскочил мальчик, следом за ним выбежала

женщина.

— Борька, Борька! Тебя куда понесло? Не сметь, я говорю, ходить!

Женщина догнала мальчика, схватила его за руку и потащила во двор. Мальчик упирался и, вырываясь из рук матери, плакал. Во дворе он все-таки вырвался и стремглав помчался в сторону главной улицы, провожаемый криками матери.

— Погоди, чертенок, придешь домой-то.

Мимо нее проходил маленький мужичок. Он шутливо сказа,т женщине:

— Митькой звали твоего Борьку. Беги, догоняй!

Женщина угрюмо провожала прохожих.

На глазной улице, возле домов, большими группами собирался народ. Улица гудела. Мы подошли к одной группе, в середине которой молодой, безусый парень спорил с бородачом.

— Вам непонятно?

— А вам все понятно? — насмешливо возразил бородач, подбоченясь и запустив большие пальцы рук за ременный пояс. — Мы раньше не знали красных флагов, спокойней жили. Умны больно... Молодые, а ранние.

— Он правильно говорит, Фока Петрович, — говорил высокий угрюмый рабочий. — На попечительство у нас копейку с рубля выдирают, а куда эти деньги идут?

— На училища.

— А у тебя учатся ребята?

— Учится один.

— А сколько С тебя берут?

— Ну, берут, только пять целковых в год. Содержать-то надо школы.

— А у меня не учится, — врезался в спор нервный молодой рабочий, — у меня еще теща в девках, а я плачу. За что? Куда?

Рядом решали сложную задачу:

— На заводе работают тысячи, по копейке с каждого — тысячи копеек.

— Значит, четвертная... А если по полтинке с каждого?

— Да, если по полтине?

— Тыщу двести пятьдесят целковых, — прикинул кто-то.

— Ох, куда полезло. А в год?.. Э-э! Батенька мой!

— А куда?

— Попечителям.

— Каким? Ну каким попечителям?