— Хулиган! — крикнула Леночка с возмущением.

По ступенькам в блиндаж спустился полковник Афонов. Он слышал громкий голос Гарзавиной, оглядел всех, не отвечая на приветствия.

— Что тут происходит?

Комбат ждал, когда бойцы выйдут, чтобы без них объяснить полковнику. Щуров, натягивая гимнастерку, недобро посмотрел на Гарзавину, потом на бойцов, столпившихся у входа, отыскивая взглядом того, кто оскорбил его. Такой не мог быть из своей роты: Щурова знали и побаивались.

— Выходите, выходите, — поторапливал комбат, но Щуров не спешил: надев шинель, старательно затягивал ремень.

— Щуров черту брат, — тихо ворчал он.

Афонов попросил медиков перейти в другой блиндаж и сказал Наумову:

— Завтра на рассвете соседний батальон проводит разведку боем. Надо еще раз уточнить огневые точки врага, форсируем канал, захватим плацдарм, улучшим исходные позиции. Комдив поручил руководить боем мне. Давайте вашу карту! Сюда, — показал Афонов, — выдвиньте взвод, два ручных пулемета. При продвижении батальона ручники и автоматчики пусть не сидят на месте, а прикрывают фланг. Предварительно — вот их следующие позиции. Отсечный огонь ваших минометов — сюда… Ясно?

— Ясно, товарищ полковник. Буду ждать вашей команды.

— Этот Щуров — ручной пулеметчик?

— Да. Отличный пулеметчик.

— Пошлите его со взводом.

— Товарищ полковник, но после укола… — возразил Наумов.

— Ерунда. Что для такого здоровяка укол! На войне этакие нежности. Бросьте, майор! И дисциплина у вас хромает. Учтите!

«Неужели из-за девчонки прицепился? Нехорошо», — подумал комбат.

Он прибыл в новую для себя дивизию после краткосрочных курсов, в январе, незадолго до наступления, принял батальон. Однажды пришли медики — для профилактического осмотра бойцов, их вот так же, группами, приводили в блиндаж комбата. Осмотр затянулся до глубокой ночи. Медики ушли, а Гарзавина осталась. Наумов ничуть не обрадовался этому. Он еще мало знал людей в полку и дивизии и опасался неприятностей. Может, Гарзавина просто храбрилась, решив ночевать вблизи переднего края; может, заинтересовалась новым офицером, тактичным и немного замкнутым? В блиндаже всю ночь находились замполит комбата, начальник штаба батальона, телефонисты, и ничего предосудительного не могло произойти, да Наумов и не помышлял об этом.

Дошло до Афонова, что «Гарзавина провела ночь в блиндаже комбата Наумова», полковник сделал определенный вывод — это Наумов почувствовал. И сегодня Афонов прицепился.

«Да нет же, неправильно я думаю об Афонове, — упрекнул себя Наумов. — Полковник известен как человек твердого, открытого характера. Он поставил ясную боевую задачу. Замечания о дисциплине справедливы. На что тут обижаться? Мне самому неприятно мелочное чувство обиды, и хорошо хоть то, что я не отвык еще замечать в себе и осуждать это…»

— Будет выполнено, товарищ полковник, — сказал Наумов.

Колчин не уловил в разговоре Афонова с комбатом ничего особенного. Выйдя за Афоновым, лейтенант обратился к нему:

— Товарищ полковник, не следует ли воспользоваться боем батальона для засылки немцев за линию фронта?

— Нет, — быстро ответил Афонов, словно он уже обдумывал этот вопрос. — Бой взбудоражит немцев на всем участке.

— «Башковитый и решительный», — только и мог подумать Колчин об Афонове.

«Приказ выполнен. Афонов выполнил боевой приказ! Ланд-Грабен форсирован, наведена переправа через канал». — Трум-тум-тум! — напевал Афонов бодрый мотив после доклада Сердюку, который поручил своему заместителю заняться наградными листами.

В этом бою участвовал от батальона Наумова всего один взвод с пулеметами. Майор тоже прислал донесение и просил о награде Щурову и Жолымбетову.

Вечером Афонов отмечал свой успех. Пригласил Гарза- вину, распорядился накрыть стол.

Войдя, Леночка перед зеркалом поправила волосы и застыла в нерешительности: верно ли сделала, приехав сюда?

Раньше комдив изредка приглашал ее к себе пообедать вместе — он помнил давнюю дружбу с Гарзавиным. Когда Сердюка ранило и дивизией командовал его заместитель, машина Афонова стала приезжать за Леночкой в медсанбат. Вначале многие думали: Афонов выполняет просьбу Сердюка — присматривает за дочерью генерала Гарзави- на. Но вернулся Сердюк, а машина Афонова по-прежнему лихо подкатывала к медсанбату.

Леночка все отлично понимала. И не отказывалась от поездок.

А сегодня, приехав, стояла в нерешительности и недоумении, словно она попала не туда, куда надо бы. Леночка посмотрела на Афонова и подняла брови. Полковник, о храбрости которого много толковали в дивизии и которым Леночка одно время любовалась — богатырь с виду, — сейчас показался ей старым, хотя ему было не больше сорока лет. Она перевела взгляд на маленькую электрическую лампочку, горевшую от движка. Лампочка светила слабее, чем в прошлые вечера. Или так показалось. Потому что рядом вспыхнул другой свет, более яркий. Леночка чутким сердцем почувствовала притягательную теплоту его…

«Зачем же я пришла сюда, если думаю о Колчине? — спрашивала она себя, — Зачем бросила работу? Надо ли было уезжать из медсанбата, хотя бы и по вызову полковника? Я же отлично понимаю, что ему нужно. Так зачем же?ꓺ»

Леночка, все еще не подходя к столу, сказала:

— У нас сегодня много раненых.

— Не очень… Я знаю сколько. Присаживайтесь, Леночка. — Афонов взял высокую откупоренную бутылку и налил в хрустальные рюмки густого рубинового вина.

Гарзавина выпила, но не развеселилась. Стол был уставлен тарелками, горкой лежали конфеты, но Гарзавина не замечала ничего, машинально отламывала кусочки хлеба и медленно жевала.

— Лейтенант Колчин переоделся в форму немецкого офицера, пошел к ним в тыл и привел десять пленных. Это правда? — задумчиво спросила она.

— Он сам говорил?

— Нет. В медсанбате слышала.

— Но вы встречались? — допытывался Афонов. Гарзавина заговорила о Колчине не случайно, и надо изобличить его в хвастовстве и лжи.

— Он приходил в медсанбат с больным пленным немцем, чтобы показать его врачам. Лейтенант Колчин ничего не говорил мне. Я после услышала. Если он привел десять немцев, то, конечно, переодевался в немецкую форму.

— Восьмерых привели в политотдел, это верно, — сказал Афонов, следя за выражением лица Гарзавиной. — Но Колчин пока ничего не сделал.

— Нет, сделал. Он может, — Леночка мечтательно подняла глаза. — Он такой!ꓺ Сами же говорили: редкостный, необыкновенный. Вообразить только: наш лейтенант в форме немецкого офицера там, среди врагов… Пойду сейчас в политотдел, поздравлю.

Как ни удерживал ее Афонов, Леночка оставаться дольше не захотела.

«Сам виноват, — подосадовал Афонов. — Пригласил сюда Колчина, при Гарзавиной расспрашивал, похвалил… У нее в голове — молодой, красивый, необыкновенный, черт побери! Хоть бы скорее наступление. Тогда все эти мысли — вон!»

Неприятность случилась у Колчина, даже больше чем неприятность, — ЧП! Не по его, правда, вине.

У фельдфебеля, перешедшего на нашу сторону с группой Штейнера, хлынула горлом кровь. Лейтенант Колчин отправился с ним в медсанбат. Врачи определили туберкулез легких. Фельдфебель просил сказать прямо, сколь это опасно, и услышал: болезнь уже в такой форме, что утешения были бы фальшью.

Колчин и фельдфебель пошли обратно в политотдел. По улице двигались тяжелые орудия самоходно-артиллерийского полка. Фельдфебель крикнул: «Лебен зи воль!» — прощайте! — и бросился под гусеницу.

Солдаты знали о болезни своего фельдфебеля, верят, что русские тут ни при чем. Но Веденеев разволновался. Если эта история станет известна за линией фронта, вражеская пропаганда поднимет радиовой: немецкий солдат умрет, но не сдастся в плен…

На другой день утром в штабе дивизии Веденееву вручили телеграфный запрос: срочно представить в политотдел армии письменное объяснение случая с фельдфебелем-перебежчиком.