Афонов сказал:

— Много цацкаетесь с немцами, подполковник. История получилась действительно паршивая. Виноват лейтенант Колчин. Но попрекать я не стал бы. По характеру и подготовке он разведчик, а не политработник, и целесообразнее отправить Колчина в распоряжение штаба армии. Впрочем, я в ваши дела не вмешиваюсь.

— Ой ли?! — вырвалось у Веденеева.

Он просматривал наградные листы и огорчался. На Шурова и Жолымбетова — нет!ꓺ Майор Наумов просил о награде. В политдонесении из полка сказано: Щуров и Жолымбетов сорвали контратаку роты немцев у Ланд-Грабена, поддержали огнем продвижение батальона. Веденееву понятно было, почему здесь нет Щурова и Жолымбетова и надо избавиться от Колчина… Плохо, если сугубо личное берет верх над заботами о деле.

С Афоновым надо бы поговорить. Сейчас нужно всем вместе думать об одном: как разбить врага. Но с Афоновым не выйдет мягкого разговора. Пробовал Веденеев усовестить его, когда он в отсутствие Сердюка начал вызывать к себе Гарзавину. Ничего из этого не вышло, одна трепка нервов.

Но поговорить о Гарзавиной надо, обязательно надо — из-за нее возникают ненормальности.

И только потому, что сейчас не время для споров и не нужно обострять отношений, начальник политотдела пошел к Сердюку: комдив — давний друг генерала Гарзавина.

Сердюк слушал, потирая бритую голову. У него добрые глаза, курносый нос, и от всего широкого лица веет добродушием. Он редко нервничает, и объясняться с ним много легче, нежели с Афоновым.

— Вот еще морока мне с этой девчонкой, — сказал комдив и затребовал из штаба боевое донесение комбата Наумова. — Подвигайтесь ближе, — сказал он Веденееву, — На то пошло, давайте уж потолкуем не только о Гарзавиной. Почему вы не ладите с Афоновым? Афонов — мой боевой заместитель, всегда на самых важных участках, а у вас с ним… В чем дело?

— Хорошо, товарищ генерал. Давайте по-партийному, ничего не скрывая.

— Можно и просто как боевые товарищи.

— Согласен. Разрешите, я закурю. — Веденеев достал папиросу. — Видите, уже начинаю волноваться. Есть у каждого фронтовика больное место, которого лучше не трогать. Каждому дорого свое, пережитое. Кровная обида будет нанесена, если сказать: вы находились на второстепенном участке фронта, отступали, топтались на месте, и чего стоит ваша служба! А вот мы, дескать, совсем другое… Верно я рассуждаю, товарищ генерал?

— Начало верное. Пошли дальше.

— Идем! — Веденеев резко выдохнул дым и отогнал его рукой. — Тронуть больное место, и спор возникнет горячий, он доведет до крайностей. Заговорит не мелкое чувство — дело коснется собственной жизни, службы честной и усердной, судьбы родных людей, товарищей, воевавших рядом, похороненных кое-как и оставленных не похороненными…

— Все это верно. Давайте о себе и Афонове, — поторапливал Сердюк.

— Это о себе я сказал, и о вас — обо всех, кто воюет с сорок первого года. Афонов появился на фронте летом сорок четвертого. А раньше он помогал формировать в тылу воинские части, обучать их. И сам учился — на ошибках и опыте других, погибших… — Веденеев глубоко затянулся и сквозь кашель: — Но не научился… не приобрел… ни капли чувства благодарности.

Он потушил папиросу, налил в стакан воды, глотнул и продолжал спокойнее:

— Афонов — образованный в военном отношении и храбрый офицер. Хорошо запомнился первый его успех. При прорыве к Шауляю Афонов шел в голове колонны со стрелковым полком Данилова и десятком танков, у которых после длительного наступления от Витебска кончался моторесурс, и они тянулись из последних сил. Наш авангард был атакован немецкими танками. В трудной обстановке Афонов отразил контрудар и продвинулся дальше. Награда — орден Кутузова. Заслужил!

— Так в чем же дело? — пока не понимал Сердюк.

— А в том, товарищ генерал. После, в разговоре со мной и другими офицерами, воевавшими с сорок первого года, Афонов дал понять: вы хоть и ветераны, но гордиться вам нечем — все отступали да отступали; теперь совсем иначе идут дела, потому что появились хорошо подготовленные, энергичные командиры. Я не мог слушать такого, даже полушутливого, разговора и сказал, что настоящую войну, со всеми ее тяготами, неудачами, знает лучше лишь тот, кому выпало вести первые бои. То было испытание духа и веры, тогда приобретался опыт, закладывалось начало победы. И, в свою очередь, тоже намекнул Афонову: вы, мол, товарищ полковник, прибыли на готовенькое. Не стерпел я тогда еще и потому, что потерял семью и до сих пор ничего не знаю о ней, а у Афонова семья все время вне опасности.

Веденеев опять вынул из кармана папиросы, но не стал закуривать. Сердюк заметил:

— Довелось слышать разговор о политработниках, что это сухие люди, докладчики и ораторы по готовому тексту. От же брехня дурней. — Тронул Веденеева за плечо. — Комок нервов… И в горле ком от горя. Понимаю.

— У него семья в безопасности, — повторил Веденеев, — А здесь пытается совратить девчонку. Из-за нее не оказалось наградных листов на Щурова и Жолымбетова — вычеркнул их Афонов и как по сердцу мне чиркнул. Для него неважно, что эти бойцы много раз были ранены и кровью своей заслужили награду.

— Исправим, — сказал Сердюк и написал на донесении Наумова одно слово: «Оформить».

— Не все так быстро можно исправить, товарищ генерал. Я тоже высоко ценю Афонова как боевого офицера. Но есть у него нехорошая черта — выделять себя: то, что он делает, якобы, куда важнее сделанного другими, — и не говорите, пожалуйста, о прошлых боях, все значительное началось с появлением его. Но как не может быть счастья одного человека без участия других, так не может быть законченного общенародного дела без ранее сделанного.

— Уже философия…

— Следовало бы сказать и о том, товарищ генерал, что Афонов смотрит на войну узко — разгромить, уничтожить врага. Но ведь он советский полковник и должен видеть военно-политическое значение нашей борьбы. Об этом, разумеется, надо говорить с самим Афоновым.

— И тихонько поладите для пользы дела. Впереди — серьезные бои.

— Гарзавину надо убрать из дивизии, — твердо заявил Веденеев. — Простое решение вопроса.

— Простое, да не мудреное. Выгоним человека, он обидится. Мне перед ее отцом неудобно, — помялся Сердюк. — Я вас, товарищ Веденеев, очень понимаю. Семью потеряли, а тут…

— Моя боль при мне, товарищ генерал.

— Э нет, — посуровел Сердюк. — Вы противоречите себе. Сказали: военно-политическое значение… Сколько людей в немецкой неволе… Разве о них болеют душой одни родные и близкие? Всего нашего народа боль.

«Ты прав, конечно. Ты не генерал от инфантерии, а генерал от народа», — с удовлетворением подумал Веденеев и сказал:

— И все же Гарзавину надо отправить к отцу. Пусть она обижается на себя. Работает кое-как, не умеет укола сделать. Меня беспокоит то, что все это может кончиться плохо: Афонов добьется своего, вмешается Гарзавин…

— Да, да, — промолвил Сердюк и подвинул к себе лист бумаги.

Он написал в сануправление просьбу: отозвать лейтенанта медицинской службы Гарзавину Е. В. в свое распоряжение — это работник низкой квалификации и дисциплины. Он поставил в известность фронтовое медицинское начальство, что у вышеуказанного лейтенанта есть отец, генерал Гарзавин — командир танкового корпуса, входящего в состав фронта, и целесообразнее к нему направить дочь для прохождения дальнейшей службы.

— Точка! — сказал Сердюк и заклеил конверт.

Комдив посчитал более удобным послать эту бумагу не обычным путем, через штабы, а, во избежание лишних разговоров, отдать майору из политуправления, который привез в дивизию немца — напарника Майселю и сегодня должен возвратиться. Майор вручит письмо, кому оно адресовано.

Фронт лег громадной тяжелой подковой, охватив Кенигсберг. На юге шип ее вонзился в побережье залива Фришес-Хафф — здесь сосредоточивались главные силы Одиннадцатой гвардейской армии. Восточнее города, от реки Прегель и дальше, по изгибу расположились войска Пятидесятой армии. На севере мощный шип этой подковы составляла ударная группировка Сорок третьей армии, справа к ней примыкала Тридцать девятая армия, которая вместе с Пятой была нацелена против немецкой оперативной группы «Земланд».