— Благодарю вас. Теперь буду знать.

В правой руке генерала была газета. Он, не читая, держал ее свернутой, потом раскрыл, взял небольшую бумажку, возможно, приготовленное выступление, посмотрел, завернул в газету. Малозначащая бумажка, поскольку генерал обращается с ней так небрежно.

Ровно в пятнадцать часов открылась боковая дверь, появились гаулейтер Кох и генерал Лаш. Встав за столом, они выбросили руки в нацистском приветствии, и Кох прокричал обычное: «Хайль Гитлер!» Все поднялись с тем же возгласом. Майсель крикнул не тише и не громче других.

Грузный пожилой человек с усиками, как у Гитлера, с залысинами на висках, в эсэсовском мундире с алыми отворотами — вот он, Эрих Кох, когда-то безвестный простой железнодорожник, а при Гитлере один из богатейших немцев — промышленник и помещик, — бывший «удельный князь» Польши и кандидат на должность имперского уполномоченного в Москве, но не ездивший дальше украинского города Ровно, бывший рейхскомиссар Украины. Рядом с толстым, важным Кохом Лаш, низкорослый, с выдвинутым острым подбородком, казался человеком незначительным.

Комендант гарнизона выступил первым. Майсель, наблюдая за сидящим впереди генералом, слушал плохо и все же не пропустил мимо ушей заверения Лаша:

— Будем сражаться до последнего солдата, не жалея собственной жизни.

Выступили еще один генерал и два полковника. Когда заговорил Кох, стало ясно, что выступлений больше не запланировано.

— Война достигла наивысшей точки напряжения, — раздавался в зале резкий, почти визгливый голос. — Большевики ценой огромных жертв пробились к немецкой земле, подошли к Кенигсбергу. От нас требуется небывалое упорство в обороне. Мы выдержим, ибо не признаем безнадежных положений. Вспомните! — Кох поднял руку с вытянутым указательным пальцем. — Как были уверены осенью прошлого года в своей скорой победе англо-американцы! Главнокомандующий их войсками заявил, что он вступит в Берлин раньше, чем упадет снег на головы его солдат. Скоро англо-американцам удалось увидеть снег, но далеко от Берлина, они почувствовали холод, а главное —разрушительную силу немецких контратак у Арденн. Враг был вынужден, после ликующих выкриков, отступить. Этого добились такие же немецкие солдаты и офицеры, как вы. — Рука гаулейтера опустилась, указывая в зал, там всюду в рядах слышалось сдержанное покашливание. — Что от вас требуется? — продолжал Кох. — Стойкость. Храните безграничную верность фюреру. Доктор Геббельс советовал использовать тактику русских под Москвой и Ленинградом. Надо активной обороной измотать советские дивизии, а затем наши войска, как сказал имперский комиссар, «снова перейдут в контрнаступление на смоленско-московском направлении». Верьте в это! Не забывайте слов великого прусского короля: «Мы будем драться с нашими проклятыми врагами до тех пор, пока они не соблаговолят попросить мира!» — кричал гаулейтер, казалось, из последних сил. Он напомнил еще девиз тевтонского ордена: «Ничто не висит так высоко, чтобы нельзя было достать мечом». — Призвал офицеров быть достойными славы предков, идти за фюрером до победы и умолк, тяжело дыша.

И снова раздалось громкое «Хайль Гитлер». Все смотрели на Коха и Лаша и аплодировали. Командир корпуса тоже похлопывал в ладоши, забыв о газете, — она упала возле кресла на ковер и немного развернулась.

Перед рассветом разведчики полка Булахова проводили поиск — был нужен контрольный пленный. Они взяли «языка», отход прикрывал старший сержант с пятью автоматчиками. Немцы открыли огонь справа и — начало уже светать — выскочили из окопов, больше десятка солдат, за ними два офицера, и все побежали наперерез разведгруппе. Наши отстреливались, старались задержать немцев. Пришлось бросить «языка», скорее отходить. А немцы приближались; красноармейцы не могли помочь разведчикам пулеметным огнем — можно побить своих. Старший сержант выхватил две гранаты.

И тут произошло невероятное — разведчики даже глазам своим не поверили.

Один из немецких офицеров, высокий, в длинной, с грязными полами шинели, вырвал у ближайшего солдата автомат и открыл огонь по своим же, за какие-то секунды убил нескольких, а остальные в полном смятении отхлынули назад.

На КП батальона офицер доложил:

— Я есть обер-лейтенант Майсель, — и указал на своего спутника. — Это есть унтер-офицер Штейнер. Нам нушен видеть подполковник Веденеев.

Немецкие фамилии ничего не значили, о Веденееве в батальоне не слышали. Немцев отправили в штаб полка. Там Майсель рассказал больше. Булахов получил сведения о появлении нового немецкого батальона перед своим полком.

— Вот здесь, — показывал офицер на карте, — есть подполковник Веденеев. Мы обязан докладывать.

— Товарищ гвардии полковник, отправьте меня с ними, — попросил переводчик Ольшан. — Мне надо бы увидеть этого Веденеева.

— Зачем? Отведите немцев в штаб дивизии, там отправят дальше. В обход Кенигсберга — чуть не сто километров.

— Хоть двести. Если Веденеев тот самый комиссар… Я знал его жену и дочь в сорок первом году. Разрешите, товарищ гвардии полковник?

— Дадут машину в штабе дивизии, — езжай и возвращайся скорее.

— Я не задержусь.

Во второй половине дня Майсель и Штейнер появились в политотделе и очень обрадовали Веденеева. Поговорив с немцами, Колчин доложил начальнику о просьбе Майселя, который хотел остаться при политотделе, дождаться встречи с Бухольцем и еще двумя своими товарищами, ушедшими в Пиллау.

Веденеев, весь просвеченный радостью, с лучистыми глазами, подобревший, согласился.

— Пусть остается у нас.

Колчин подал ему заготовленный рапорт. Подполковник мельком взглянул и не стал читать — очень мало написано. Он сунул бумагу в ящик стола, полагая что это краткий доклад.

— Нужно изложить все подробно. Пошлем донесение. Ну, кто оказался прав? Майсель блестяще выполнил задание. Дело сделано, бумагу успеем написать не торопясь. Позвоним в политотдел армии. Вы что-то хотите сказать?

— Да. Есть просьба… — начал было Колчин, но Веденеев сказал: «Потом», — быстро ушел звонить по телефону, и, пока он разговаривал в соседней комнате, Колчин раздумал напоминать о рапорте — подполковник все равно прочитает, не сейчас, так немного позднее.

— Ну что? — спросил он, вернувшись.

— Все у Майселя получилось хорошо, товарищ подполковник, — сказал Колчин. — И слишком легко. Кто подтвердит, что задание выполнено?

— Опять вы за свое. Нужно верить, товарищ лейтенант.

— А я сомневаюсь. Меня учили наблюдать, запоминать, делать выводы и проверять правильность своих выводов. После сегодняшнего разговора с Майселем сомнения остались. Майсель говорит, что подсунул письмо Вартману на собрании офицеров. Командир корпуса сидел недалеко, через кресло, и уронил газету. Майсель нагнулся, незаметно вложил конверт с письмом в газету и услужливо подал ее генералу. Тот взял газету, поблагодарил, даже не посмотрев, кто подал. После собрания генералы и полковники ушли в отдельную комнату на совещание. Майсель будто бы задержался и вскоре увидел командира корпуса. Вартман шел впереди других генералов, сильно обеспокоенный чем-то. Правую руку он засунул в карман, глаза его бегали по сторонам. Майсель говорит, что уловил мимолетный взгляд, в котором отразилось что-то не свойственное генералу — растерянность, может быть, или недоумение, — и догадался, что письмо прочитано и командир корпуса пока утаил его.

Эти интересные детали, товарищ подполковник, по расчету Майселя, должны вызвать у нас доверие. Он шутливо сказал: «Я не смог взять расписку у генерала в получении письма…» Факт, однако, что линию фронта он и Штейнер переходили с боем, обер-лейтенант убил четырех немецких солдат. Но это не подтверждает того, что задание выполнено. Немецкий офицер своих солдат не пожалеет. Штейнер явно боится Майселя.

— У вас одни предположения, лейтенант. Расспросите немцев обо всем, что говорилось на совещании офицеров гарнизона, — наставлял Веденеев инструктора. — Напишем подробное донесение. Вам что нужно, товарищ красноармеец?