В дверях стоял тот самый красноармеец, который привез немцев; он давно ждал удобного случая, чтобы зайти.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться с вопросом?

— Пожалуйста.

— Товарищ подполковник, — Ольшан отвел глаза в сторону, — позвольте спросить: вашу жену звали Марией Григорьевной, а дочь Ольгой?

— Да… — Веденеев заметно побледнел.

— Дочери лет тринадцать…

— В сорок первом исполнилось тринадцать.

— И они остались в Белостоке?

— Там… — лицо Веденеева бледнело все сильнее, он сорвался с места, усадил Ольшана на стул. — Рассказывайте!

— Вы, товарищ подполковник, не знаете?ꓺ

С тех пор — ничего.

— Я знаю, товарищ подполковник. Их нет…

Веденеев опустился на стул. Колчин подвинул ему стакан с водой. Веденеев не притронулся.

— Рассказывайте все, что знаете.

— Они вместе с моей матерью долго прятались в подвале дома старой польки, доброй женщины. На соседней улице — имени Эриха Коха — находилось гестапо. Гестаповцы всюду рыскали и обнаружили… Их всех вместе с хозяйкой отправили в лагерь, где был и я.

Веденеев слушал сжавшись. Кажется, он сразу постарел на десять лет.

— Когда их расстреляли, где, кто? Вы это видели? — спросил он сдавленным голосом.

Ольшан показал кисть левой руки — два пальца, указательный и средний, отняты наполовину.

— Это сделали фашисты, когда я находился в лагере. И еще много парней лишились пальцев на левой руке. В прошлом году фашисты перед бегством из Белостока отобрали в лагере сорок человек и каждому отрезали два пальца. Назвали нас «команда 1005». Правая рука здоровая, стрелять можно. В своих… Но разве мог я стрелять! Ночью подговорил своих товарищей, и мы затеяли драку между собой. Так дрались, что раны открылись, я потерял много крови, ослаб, другие тоже. Руку пришлось забинтовать. Людей из лагеря расстреливали эсэсовцы, солдаты… Двадцатого июля под вечер нас повели сжигать трупы. Мы сжигали — мертвым все равно. Потом повели в лес, чтобы расстрелять и все скрыть: Красная Армия была уже близко. В лесу мы бросились в разные стороны. Мне и еще восьмерым удалось бежать. Когда пришла Красная Армия, я вернулся в город. Из Москвы приехала комиссия. Расследовать. Меня вызвали. Еще многих, кто видел. Я назвал фамилии, кого знал. Записали жену и дочь батальонного комиссара Веденеева… После объявили, что в Белостоке и в Белостокском округе расстреляно четыреста тысяч человек. Все по приказу Коха.

Веденеев опустил сжатые руки на стол, глаза были сухие. Колчин повторял про себя одно и то же число:

«Двадцатое июля, двадцатое…»

Тогда пришла в партизанский отряд, в который попал Колчин, весть о массовых расстрелах заключенных: гитлеровцы спешили до прихода Красной Армии ликвидировать лагери, замести следы. Двадцатого июля отряд готовился к налету на один из концентрационных лагерей в районе Белостока; однако гитлеровцы были начеку, они заметили сосредоточение партизан и обстреляли их из минометов. Задуманная операция в тот день не удалась, а Колчин был ранен.

— Где находился лагерь? — лейтенант подал Ольшану листок бумаги и карандаш.

Красноармеец обозначил Белосток, нарисовал простенький план, поставил крестик.

Это был тот самый лагерь…

Ольшан поднялся.

— Разрешите идти, товарищ подполковник?

Веденеев хотел сказать что-то — «спасибо», «пожалуйста», — ни одно слово не подходило. Молча пожал руку красноармейцу и отпустил его. Растерянно огляделся и словно не заметил Колчина. Произнес невнятно:

— Война взяла все и не дала тебе смерти, оставляет с негодным здоровьем. Что будешь делать? — он говорил еще что-то о себе, смотрел в пространство и, встрепенувшись, круто повернулся к Колчину. — Так вы полагаете, что Майсель остался гитлеровцем, был в Кенигсберге среди немецких офицеров и солдат как свой и поэтому благополучно вернулся, ничего не сделав для нас?

— Не совсем так, товарищ подполковник, — отвечал Колчин с осторожностью. — Я просто запомнил обер-лейтенанта Майселя, и сидит во мне подозрительность. Ничего не могу поделать.

— И пусть!ꓺ — Веденеев прислонился к стене, закрыл глаза.

Колчин хотел выразить сочувствие, признаться, что сколько-то виноват, как и все партизаны отряда, — нужно бы действовать осмотрительнее, быстрее, и тогда семью подполковника, тысячи других советских людей, возможно, удалось бы спасти, — но не стал говорить, щадя его сердце. Лучше оставить подполковника сейчас одного.

Откинувшись на спинку стула, Веденеев сидел неподвижно, голова затылком касалась холодной стены: мысли, тяжелые, мрачные, давили до боли в висках.

«Во мне жила надежда, и она исчезла. Будто осенний ветер ворвался в пожелтевшую рощу, сбросил на землю, разнес все листки до последнего — мертво стало, заледенело…

Чувством я вернулся в сорок первый год, а смотреть умом должен с высоты сорок пятого. Противоречие, разрывающее душу, и трудно мне придется. Как унять ту боль, которая точит сердце?

Терпи и думай — обязан думать: о тех немцах, что возненавидели фашизм, и о таких, как Майсель, не доверяясь им. А нас презирали, за людей не считали. Комиссара, попавшего к ним в руки, не успевшего застрелиться, — без разговоров к стенке; его жену и детей — в лагерь, и там то же… Коммунист? Фойер!ꓺ Да они всех готовы были истребить. Они! Эсэсовцев ведь не из моря волной выбросило на землю. Убивали подобные Майселю, с наградами на мундире. Этот обер-лейтенант из девятого корпуса, и, может, он был там, на Десне?ꓺ»

Измученный головной болью, хватаясь за сердце, Веденеев сидел за столом и задыхался. Он рванул ворот гимнастерки, схватил стакан с водой — зубы стучали о стекло. Выпил, и дышать стало легче.

«Надо взять себя в руки, у меня еще хватит сил. Служба, долг. Надо держаться, — убеждал он себя. — Несмотря ни на что, мы должны делать добро. Для будущего. Делали и будем делать.

Когда дивизия перешла границу Восточной Пруссии, в первом же поселке… Забыл название. Но никогда не забуду, как наши бойцы нашли в доме брошенных немцами малолетних детей. Сообщили в политотдел. Детей накормили и отправили в тыл. Был сильный мороз. Их хорошо укрыли в машине и увезли. Где они сейчас? В Москве, Ленинграде или в другом каком городе? Там люди недоедают, но я уверен, что немецкие ребятишки сыты и здоровы. Что это, как не добро?

Мы обязаны делать добро. Кто прокладывает путь в мир справедливости, тот знает, как труден этот путь: впереди — никого. А те, кто позади, спросят: почему тяжело, верно ли идем? И не только спросят; потребуют помощи, и надо подать им руку, как это ни трудно. Такова миссия идущих впереди».

Веденеев открыл стол, взял блокнот, полистал. Тут расписан каждый день, что надо сделать. Уже сколько времени стоит дивизия перед Кенигсбергом? Но это не топтание на месте. Батальоны учатся штурмовать форты, идет активная разведка. Политотдельцы все эти дни — среди бойцов. Подготовка к большому шагу вперед…

«Завтра или послезавтра — штурм, — день еще не был определен командованием, но Веденеев догадывался: завтра или послезавтра. — Главная задача — настроить людей. Сегодня вечером — инструктаж. Соберутся политработники, парторги и комсорги. Что сказать им для последней беседы с бойцами? Вспомним злодеяния гитлеровцев на нашей земле. Но о себе я умолчу, — решил Веденеев. — Будет говорить рассудок, а что у меня на сердце, сохраню в памяти. Помнить надо. Колчин прав… А это что?»

Это был рапорт Колчина. Лейтенант просил откомандировать его в штаб армии или послать в полк на любую должность.

— Как бы не так! — Веденеев глотнул еще воды, застегнул ворот гимнастерки, встал с решимостью, позвал Колчина и вернул ему рапорт: — Извольте объяснить.

Инструктор вертел в руках бумагу.

— После ЧП с немецким фельдфебелем вам, товарищ подполковник, и мне досталось от начальника политотдела армии. Я оказался виноватым. И утром написал это, но не торопился подавать. А после разговора с Майселем решил…

— Ответственности боитесь, — напустился на него Веденеев. — Цену себе набиваете. Вам известно, что офицеры, владеющие немецким языком, на особом учете и в полк их не пошлют. Рапорты умеете подавать, а дела настоящего от вас не было и нет.