— Сколько потеряли?　Убитых семь, человек двадцать ранены.

— Фамилии погибших? — Это спросил Веденеев, сидевший рядом с генералом.

Афонов назвал Щурова, еще командира взвода, остальных не знал.

Эх, Щуров, Щуров!ꓺ Долгий и горький путь пройден вместе от Беловежской пущи и до Десны летом сорок первого года. Он дважды побывал в госпитале, возвращался в родную дивизию. И вот…

— Вы верно говорили, товарищ генерал: напрасные жертвы… — Веденееву хотелось, чтобы Сердюк повторил это, и пусть Афонов больше не заикается о штурме форта.

Сердюк не хотел спора. Он заметил, как подергиваются губы у Веденеева и на щеках выступают пятна, понял, что начальник политотдела решительно не согласен с Афоновым и надо сказать твердое слово.

— Неразумно снова штурмовать. Ничем не оправданные жертвы… Таково мое мнение. И ваше, товарищ подполковник? Тогда все.

Афонову не понравилось, что комдив как бы ищет поддержки у начальника политотдела: ведь генерал, полновластный единоначальник!

— Вы, товарищ генерал, сказали: «Подумаем вместе». И я поделюсь сомнением: разумно или неразумно… —говорил Афонов, не тая обиды на Веденеева. — Воевать опаснее, чем бумажки писать.

Веденеев поднялся от стола, сухие в морщинах пальцы вцепились в спинку стула.

— Как вы сказали?

Афонов смягчившимся голосом ловко повернул разговор.

— Я, товарищ подполковник, о письме гитлеровскому генералу… До чего додумались!ꓺ

— А вы заявили бы это начальнику политуправления фронта. Они там без нас решили.

— Я имею в виду не замысел, а исполнение его. Письмо, наверное, не вручено. Одна видимость дела, а донесение послано — все в порядке.

Веденеев, с легко ранимой душой, не нашел, что сказать. Действительно. Майсель мог и не вручить письма. Оно, пожалуй, ничего не изменило бы, и все же надо бы точно знать, выполнено ли задание. Сжимая спинку стула так крепко, что кожа на суставах пальцев побелела, Веденеев смотрел на Афонова, на его мясистый нос и щеки, пылающие здоровым румянцем, и думал:

«Оговорился! А ты юлишь… Можешь даже рассмеяться и превратить все в шутку, но я не поверю — ты не шутишь. Комиссара бы, как было в сорок первом и втором, для тебя одного. Будь я сейчас комиссаром — быстро поставил бы на место…»

А полковник, не слыша возражений Веденеева, довольный его молчанием, продолжал доказывать Сердюку:

— Действовать надо и как можно быстрее. Уже взяты все форты вокруг Кенигсберга, остался только на нашем участке. Это неприятно для дивизии, товарищ генерал.

— Почему же не взяли его?

— Форты четвертый и пятый, как я слышал, товарищ генерал, батальоны других дивизий штурмовали по нескольку раз. И мы должны…

Афонов настаивал: надо действовать. И придумывал убедительные доводы, горячился. Ему очень хотелось взять форт с боем — это будет расценено как большая победа, его личный подвиг. И Веденеев должен был действовать по-своему разумно. Совладав со своими нервами, он попросил:

— Товарищ генерал, отдайте форт нам.

Комдив поднял брови — просьба неожиданная и не совсем понятна.

— То есть?ꓺ

— Нам, политотдельцам, — Веденеев усмехнулся. — Которые бумажки пишут… Но я со всей ответственностью прошу. Мы проведем хорошо обдуманную операцию по разложению гарнизона форта.

— Напрасная трата времени, — бросил Афонов.

— Но не крови, — отозвался Веденеев, не глядя на него.

— Как сказать! — возразил полковник. — Говорят: время дороже всего. Оттяжка во времени на войне стоит крови.

Веденеев решил стоять на своем.

— Для начала пошлем в форт двух немцев. Перебежчик унтер-офицер Штейнер — человек надежный, охотно пойдет. Обер-лейтенанта Майселя мы меньше знаем. Что ж, проверим! Он будет старшим. Очень важно — немцы будут разговаривать с немцами. Напишем ультиматум.

— Уговаривайте, цацкайтесь, — хохотнул Афонов, отвернувшись.

— Действуем не по чувству и желанию, а так надо по рассудку.

— Действуйте, — сказал Сердюк Веденееву.

Начальник политотдела вызвал инструктора Колчина, вдвоем они стали писать ультиматум.

Тем временем Афонов пристально рассматривал карту, свежие пометки на ней: полки продвинулись дальше; форт, обведенный синим и красным карандашом и, верно, похожий на чирей, находился ближе к штабу и медсанбату, чем к полкам. А гарнизон форта немалый: триста человек с пушками и пулеметами. В батальоне же Наумова, блокировавшем его, нет и двух сотен бойцов.

Афонов оценивал обстановку вполне серьезно:

— Дело с разложением гарнизона может затянуться. Такое дается не скоро, и товарищ подполковник, очевидно, понимает это. А ну как немцы предпримут сильную контратаку? Тогда гарнизон сделает вылазку из форта. Непременно! И окажемся мы между двух огней. Я остаюсь при своем мнении: надо бить и добивать врага, а не уговаривать его.

— И я не хочу обниматься с ним, — резко сказал Веденеев. — Здраво рассуждая, так надо. Хина — штука очень горькая, а приходится глотать. Надо уговаривать, агитировать.

— А уверенность, что будет польза?

— Не могу, конечно, поручиться за немцев, — ответил начальник политотдела. — Убедить их в безнадежности сопротивления, когда они находятся под единым командованием и, возможно, имеют радиосвязь с Кенигсбергом и группой «Земланд», — дело не простое. Но ведь у нас никто не сомневается, что мы скоро возьмем Кенигсберг и очистим полуостров. Капитулирует и форт. Возле него мы не прольем больше ни капли крови. Вот что важно.

— Да, да, — подхватил Сердюк, у которого даже при неминуемых потерях болела душа. — Скоро вообще конец войне. И просто грешно перед отцами, матерями, женами, детьми наших бойцов посылать их на смерть, если можно обойтись без этого. Действуйте, товарищ подполковник.

Однако в этот день направлять парламентеров было уже поздно: начинало темнеть. Майсель, неохотно согласившийся идти в форт, доказывал, что оттуда трудно разглядеть белый флаг, а и заметят, так могут оправдаться — темно! И комендант прикажет стрелять. Это вызвало у Веденеева и Колчина подозрение: надежен ли обер-лейтенант? Прав он лишь в том, что ночью вести переговоры очень трудно, лучше отложить до утра.

— Ну вот! — гаркнул Афонов. — Началась волынка. Будет же нам неприятностей с этим фортом!

— Ничего. Добьемся капитуляции без крови, — сказал Веденеев, сохраняя спокойствие и уверенность в начатое дело. — Форт — своего рода барометр, гарнизон будет реагировать на то, что происходит за стенами. В Кенигсберге дела идут успешно. Скоро встретимся с гвардейцами.

Форты восьмой и десятый на южном изгибе обороны немцев были как два крепких, глубоко сидевших клыка. Между ними с участка девятого форта, захваченного нашими войсками ранее, Гвардейская армия наносила главный удар корпусом генерала Гурьева. Здесь Гарзавин компактно держал свои тяжелые танки, готовый в удобный момент двинуть их в атаку. Стрелковый полк Булахова наступал правее железной дороги на пригород Понарт. С левой стороны от полка донесся потрясающей силы взрыв — это саперы разделались с фортом: они обнаружили несколько бочек взрывчатки, подкатили их к земляному валу и столкнули. Словно непроглядная туча нагрянула и в одном ударе молнии израсходовала весь свой грозовой заряд, — стена форта рухнула.

Наши войска двинулись к Кенигсбергу. По топкой низине шли бойцы — в грохоте немые. Ползли танки и самоходки, глубоко увязая в земле, иногда над той или иной бронированной машиной взметывался дым, будто мгновенно вырастало густолиственное раскидистое дерево.

Второй батальон полка Булахова сумел пробиться к железнодорожной станции, но встретил здесь сильный огонь противника. Булахов выдвинул вперед разведку с танками.

Шестопалов и Лептин остановились в конце улицы, выводящей к привокзальной площади. Саперы и автоматчики соскочили с брони. Танки прижались к стене дома. Впереди был Лептин, наблюдал; Шестопалов слышал в наушниках его голос: