— На площади — батарея, три пушки.

Это были остатки батарей, разбитых нашей авиацией. Искореженный металл и колеса пошли на баррикаду, перекрывшую выход на площадь. Наши самолеты уже не бомбили здесь, и немецкие зенитки стояли опустив стволы, приготовившись к стрельбе но танкам.

— Куда наведены пушки? — спросил Шестопалов Лептина.

— Сюда. Погорим, товарищ лейтенант. Эх, зеленая Улома!ꓺ

— Молчи и жди команду, —  приказал Шестопалов.

«Зеленая Улома!» — мысленно передразнил он Лептина. — Наш генерал и гвардии полковник сидят в танках, находятся в боевых порядках стрелкового полка. В штурмовых отрядах, вероятно, многие погибли или ранены. Станцию враг обороняет крепко, выбить его отсюда трудно. Есть возможность зайти немцам в тыл, неожиданно ударить, помочь штурмовикам. Надо ворваться на площадь, уничтожить пушки на ней, потом двинуть вон туда, где сидят пулеметчики: они прижали огнем наших бойцов к земле. Расстояние до пушек близкое, все решат секунды. Пока танк выдвинется для точного выстрела и наберет скорость… Но без риска нельзя, не рисковать — не победить».

— Осколочным, — скомандовал Шестопалов заряжающему и затем водителю: — После выстрела — вперед! — Он вызвал Лептина и передал по радио: — Приготовиться! Я иду первым.

Танк двинулся, огибая машину Лептина. Вот он, решающий момент! А сколько их было, решающих моментов, если Шестопалов за три года войны идет в шестом танке! Шестопалов — в шестом… Не роковая ли, на самом деле, эта цифра?

Эх!ꓺ

К черту все! Вперед!

Мотор взревел во всю мощь. Выстрел! Танк рванулся, высекая гусеницами искры из каменной мостовой. Он врезался в баррикаду, подцепил и взвалил на себя весь этот металлический хлам. Может, это и спасло танк. Снаряд угодил прежде в мешанину горелого железа и не пробил броню. В следующую минуту две вражеские пушки были раздавлены. Танкист-стрелок рубил пулеметным огнем разбегающихся немцев.

— Погуляем, черт возьми, по вокзалу, — услышал лейтенант радостный голос Лептина.

Можно бы ворваться в широкие двери вокзала, под стеклянную разбитую крышу, подавить спрятавшуюся в углах пехоту, уничтожить штаб противника, но Шестопалов скомандовал:

— За мной!

Оба танка повернули к длинному зданию, возле которого ровно, поленницей, лежали мешки с песком, защищая весь нижний этаж. Танковые пушки и пулеметы ударили в окна-амбразуры.

Отсюда стали видны железнодорожные пути, блестящие рельсы на черных от масла шпалах и эшелоны, эшелоны. И там продвигались наши лобастые самоходки и, прижимаясь к домам, двигались полусогнутые, крадущиеся фигурки автоматчиков, — как тени скользили на белых стенах.

— А ведь мы, черт дери, взяли станцию, товарищ лейтенант! — кричал Лептин. — Почему теперь не ругаешься?

Шестопалов не упрекнул его ни за надоевшее «черт дери», ни за обращение на «ты». Он спросил:

— Кто это — мы?

— Да все, товарищ лейтенант, и мы — тоже.

Шестопалов выбрался из танка, осмотрел его кругом.

На лобовой броне глубокая царапина — снаряд срикошетил. В машине Лептина — никаких повреждений.

За короткое время на станции собрались все подразделения Булахова, подходили соседние части. Здесь была главная железнодорожная станция Кенигсберга, на ее путях застряло множество эшелонов.

Бойцы-штурмовики шли вдоль линий, равнодушные к тому, чем загружены вагоны. Вдруг остановились, увидев сапоги. Три вагона были разбиты и вспороты пушечно-пулеметным огнем нашей авиации, из них вывалились на землю скользкие, попарно связанные сапоги, офицерские — хромовые, блестящие. Как с неба упали.

Обувка у многих наших бойцов поизносилась. Прикинув глазом размер сапог, они садились на рельсы, сбрасывали грязные обмотки и разбитые ботинки. Веселый разговор катился по железнодорожным линиям.

— Оттопали, милые, пора и замену.

— Левый сапог пальцы жмет.

— Ничего, разносится.

— А я свои не сменяю. Сколько дорог пройдено, и везло… Некрасивы, да родные.

— Толкуй тут.

Лептин тоже захотел переобуться, взял сапоги, примерил.

— Форсистые… Имею полное право, даже в первую очередь, — говорил он, натягивая второй сапог. — Мы с лейтенантом вперед всех прорвались к вокзалу.

Бойцы-штурмовики, за живое задетые, накинулись на него.

— Вперед всех? Только что появился, и он первый!

— Мы три раза под огнем в атаку поднимались.

— У нас комбат погиб, многие полегли. А он, целенький, на готовое.

Лептин пытался защищаться.

— Честное слово, ребята! Мы с лейтенантом батарею пушек раздавили, много пулеметов уничтожили. Товарищ лейтенант, ведь правда?

Шестопалов крикнул, не отходя от танка:

— Оставь сапоги, старший сержант! — и, подозвав Лептина, Шестопалов резко отчитал его. — Болтаешь много. Мы да мы… Пусть пехота переобувается — ей ходить, и никто не упрекнет. Видишь, командир полка появился. Он тебе покажет трофеи! Лезь скорее в танк — с глаз долой!

Булахов шел к вокзалу. Он смотрел не туда, где сидели на рельсах штурмовики, а на перрон—там, обнявшись, брели два бойца. Связной Булахова Николка и связной от артиллерийского полка успели где-то хватить изрядно спиртного и пошатывались.

Николка, увидев своего командира и с ним штабных офицеров, остановился, поднял растопыренную пятерню к сдвинутой на ухо шапке.

— Товарищ гвардии полковник и Герой всего Советского Союза, разр-решите… — пытался он доложить и забыл, о чем надо докладывать.

Булахов испытывал и злость и горечь. При штурме железнодорожной станции убиты майор Сумин, старший лейтенант Нуров, в батальонах серьезные потери. А тут такая мерзость — пьяный связной командира полка. Что с ним сделать?

А Николка с расхристанным видом, выпученными глазами продолжал молоть:

— Я знаю, товарищ гвардии п-полковник, вы принимаете р-решения быстро. Огонь на себя, сам в огонь… Скажите мне: в огонь! И я пойду. Сейчас Николку — в штрафную роту. И прально… Вы все можете исделать.

— Отправляйся спать и никому не показывайся. Завтра получишь свое… — пригрозил Булахов.

Повернувшись к штабным офицерам, он сказал:

— Выставить охрану, чтобы никакого безобразия. Пока наш полк здесь, мы отвечаем за порядок. Ничего не трогать. На вокзале — мне докладывали — много гражданских людей. Надо посмотреть.

— Там я видел, товарищ гвар-рдин… — начал было Николка, но Булахов скомандовал ему:

— Шагом марш!

Николка поплелся. Булахов посмотрел ему вслед.

«Что с ним сделать? Да ничего не сделаю. Это надо было сейчас. Потом отойдет сердце, и не смогу. И не прогоню от себя. Он плыл со мной через Неман, вместе шли сквозь горящие сараи. Окажись Николка при стычке с немецким оберстом, он подставил бы свою грудь под пулю и прикрыл бы своего командира».

Не перечесть всех случаев, когда связной доказывал преданность и верность, не думая о себе.

На железнодорожной станции скопилось много немцев — больше женщины с детьми. Уже третий день они прятались в подвалах, где были камеры хранения и другие помещения; никто не выходил, и там, внизу, густел спертый воздух, но этого люди не замечали. Они боязливо смотрели па красноармейцев. Женщины держали в руках узелки и прижимали к себе детей. Русские солдаты пока не обращали на них внимания; стуча каблуками, бегали по каменным ступеням вниз и вверх, по цементному полу коридоров, открывали двери, заглядывали во все комнаты — выискивали спрятавшихся немецких солдат и офицеров и находили их.

Люди в гражданском не трогались с места — без приказа или разрешения уходить нельзя. Сидели, стояли и ждали.

Когда все пленные были собраны в одну группу и уведены, у входа в самый большой подвал появился красноармеец с черным рупором в руке. Он громко объявил по-немецки:

— Алле хорен — слушайте все, кто здесь находится. Вам пока выходить нельзя, это опасно. Следует оставаться на месте. Наше командование распорядилось доставить к вечеру сюда походную кухню. Все, кто не имеет с собой еды, смогут получить хлеб и горячий суп. В первую очередь получат женщины с маленькими детьми и больные. Оставайтесь пока на месте, здесь безопасно. К вечеру будет кухня.