И подполковник объяснил Гарзавину:

— На этот раз у летчиков боекомплект только для самообороны. Они будут сбрасывать листовки с предложением маршала — гарнизону Кенигсберга сложить оружие. Это уже второе обращение к немцам.

Бронетранспортер стоял под деревьями на пологом холме, и отсюда генералу и подполковнику была видна значительная часть города.

Штурмовики, точно узнав, где теперь проходит передний край, сделали вираж, полетели над городом и сбросили первые пачки листовок. Их раздернуло ветром; листовки падали медленно, колеблясь, — на фоне голубого неба светилась и мерцала белизна, как мелкие волны под солнцем. Потом самолеты разъединились на расстояние видимой связи, направились к центру города, сбрасывая листовки пачку за пачкой.

Уже переодевшись во все красноармейское, только без погон и петлиц, Штейнер наблюдал, как Майсель примерял новое обмундирование. Шинель была до смешного коротка, но Майсель не придал этому значения. А Штейнер промолчал. После того, что случилось при переходе линии фронта, он побаивался своего старшего товарища: как быстро и ловко обер-лейтенант перестрелял чуть не отделение немецких солдат. Штейнер не решался первым начинать разговор — в германской армии подчиненный не может говорить, не будучи спрошен. И как называть Майселя? Лучше всего не но имени, а господином обер-лейтенантом, хотя он тоже в красноармейской шинели.

— Русская шинель теплее немецкой, — сказал Майсель, туже затягивая пояс. — Но идти в таком обмундировании к своим — опасно.

К своим?ꓺ — вырвалось у Штейнера. Появился новый смысл слов «свои» и «чужие», «мы» и «они» — к ним трудно привыкнуть. Свои — это антифашисты, чужие — это не русские, а гитлеровцы. Но обер-лейтенант назвал своими всех немцев в форту.

— Мы немцы и немцами останемся, — ответил Майсель на недоуменный вопрос Штейнера.

«А кто были те, которых из автомата?ꓺ» — хотел спросить Штейнер и побоялся.

— Нас встретят неприветливо, — говорил Майсель, поправляя на голове пилотку без звездочки. — Но мы — парламентеры, лица неприкосновенные. Вы научились хоть немного по-русски?

— Почти ничего. А что?

— Мне кажется, это вроде разведки; пробный шар. Русские не очень уверены в успехе. Впрочем, нам опасность не грозит. Смотрите, как быстро изменилась погода! Судя по восходу солнца, день будет ясный. Примета верная. Если бы узнать, что с Томасом Бухольцем? Его судьба меня беспокоит больше, чем наша.

Майсель высоко поднял белый флаг. Парламентеры прошли через ровное поле к форту. Утреннее солнце, радуясь безоблачности, широко сияло, и флаг хорошо должны видеть из форта. Гарнизон затаенно молчал. Майсель и Штейнер огибали форт, чтобы выйти к тыльной стороне, перешагивали через поваленные деревья. Иногда обер-лейтенант поднимался на земляной вал и размахивал флагом. Тыльная сторона форта была больше обнажена и, отвесная, мощная, напоминала плотину, перегородившую реку.

От форта, как по рельсам, выдвинулся мост, повис над рвом и уперся в берег. Парламентеры ступили на мост.

Около ворот — острый угол полукапонира; из амбразуры высунулся ствол пулемета, виднелась голова солдата в каске. Майсель задержал шаг, остановился. Пулемет был нацелен в парламентеров. Майсель закурил папиросу. Он спокойно курил, давая понять, что парламентеры не пойдут дальше, если им будут угрожать оружием. Солдат убрал пулемет. В воротах открылась небольшая дверь. Майсель и Штейнер вошли.

Посреди форта на открытых площадках стояли пушки, возле них собрались солдаты, тут были два офицера — лейтенант и обер-лейтенант.

Майсель выступил вперед, поднял руку к пилотке по-красноармейски, не выворачивая ладонь, и сказал обер-лейтенанту, что парламентерам поручено передать ультиматум советского командования лично коменданту форта.

Хотя Майсель старался держаться подобно красноармейцу, обер-лейтенант с колючим взглядом серых глаз узнал по чисто немецкому выговору и по обмундированию без знаков различия, что перед ним не русские.

— Вы немцы?! — удивился он и подошел ближе.

— Это не имеет значения, — сказал Штейнер. — Мы парламентеры от командования Красной Армии.

— Доложите господину майору, — бросил через плечо офицер. Один из солдат отделился от группы и исчез.

Все рассматривали Майселя и Штейнера с любопытством и добивались ответа, кто они по национальности. Парламентеры не отвечали и твердили одно:

— Мы посланы командованием Красной Армии. У нас ультиматум, подписанный генералом, нужен ответ, больше ничего.

Подошли майор и гауптман. Майор, комендант гарнизона, был пожилой, за пятьдесят лет, он хромал. Вояка, может, еще с первой мировой войны, недавно призванный из запаса. Гауптман, молодой офицер, был в одном мундире, с Железным крестом, на лацкане — значок гитлеровской партии, похожий на бычий глаз.

Майсель подал бумагу коменданту. Майор стал читать. Гауптмана бумага не интересовала. Обер-лейтенант сказал ему, что парламентеры — немцы.

— Вот как! — прорычал «бычий глаз». — Предатели!

У Майселя желваки прокатились по скулам; он сдвинул брови и вперил ледяной взгляд в лицо гауптмана.

— Прошу не оскорблять.

— Негодяи, мерзавцы! — брызгал слюной гауптман, он был с утра пьян.

Майсель решил больше ничего не говорить. Штейнер встревожился: он и этот гауптман были из одного полка.

— Господа офицеры, — важно произнес майор и сложил бумагу вдвое, — Прошу за мной.

Они ушли и совещались долго. Пользуясь временным перемирием, солдаты хоронили убитых. Они выносили трупы из казематов за пределы форта и закапывали там. Штейнер не удержался и спросил, как же в таком сильном укреплении оказались убитые. Солдаты без офицеров не проявляли злобы, отвечали охотно:

— Был страшный огонь.

— Я ничего подобного не испытывал. Труднее пришлось нам, артиллеристам. Орудия — на открытых площадках…

— Один Иван подобрался к угловому капониру и метнул в амбразуру тяжелую гранату. Сразу девять солдат и два унтер-офицера.

— А вы действительно немцы?

— А вам какое дело? Кто бы ни принес бумагу.

— Сдались в плен, чтобы шкуру спасти?

— Воевать ни к чему.

— Прекратить разговоры, разойдись! — скомандовал фельдфебель.

Возле парламентеров остался один солдат, в очках, — вроде караульный, но без оружия. Он тихо сказал Штейнеру:

— А я узнал тебя. Ты служил в нашем полку, я там был писарем. Шофер Штейнер, не так ли?

— Да, Штейнер.

— Не тебя ли собирались расстрелять, а ты улизнул?

— Я успел улизнуть. А что стало с полком?

— Его расколошматили в первый же день наступления русских, — сообщил писарь. — Осталось не больше роты, Половину гауптман привел сюда на усиление гарнизона форта.

— Тот, что с «бычьим глазом»?

— Он. Узнает тебя — не сдобровать.

— Пойди и доложи, — сказал Штейнер, чтобы выведать настроение писаря.

— Это не мое дело. Он сам узнает.

— Парламентеры неприкосновенны. А вот если вы все не сложите оружие, никому не сдобровать, и ни один не улизнет.

— Все решит командование.

Офицеры гарнизона совещались очень долго. Майсель курил и терпеливо ждал. А прошло уже больше часа. Штейнер только внешне казался спокойным. Когда Бычий глаз протрезвится немного и узнает унтер-офицера, дело может принять плохой оборот, как ни утешай себя. Надо же случиться такой неожиданной встрече.

Мартовским днем Штейнер шел по улицам Кенигсберга и читал на стенах домов грозные слова: за дезертирство — расстрел, за грабеж — расстрел, опоздавший из отпуска — дезертир, отбившийся от своей части — дезертир.

Он опоздал из отпуска на восемь суток.

Штейнер справился в комендатуре, где находится полк, и пошел к переднему краю. Он не торопился, зная, что ждет его. В штабе полка дежурил вот этот гауптман. Штейнер представился, как положено, и предъявил документы.

— За опоздание — военно-полевой суд, — сказал гауптман.