Размышляя над письмом, Сердюк думал о Лене и ее отце, потом о Булахове и Афонове. Полковник Афонов на месте Булахова пошел бы на ненужный подвиг, связанный с большими потерями, но выгодный для себя. Гарзавин пишет правильно.

«И я поступил правильно с этим надоевшим фортом», — сказал сам себе генерал Сердюк и вышел из комнаты.

Леночка, увидев его, поднялась со стула. Сердюк напустил на себя строгость:

— Идите в медсанбат. Работы там много. Выбросьте из головы все глупости. За разболтанность буду наказывать, несмотря на то, что ваш отец — генерал.

Сердюк хитро рассчитал: строгий тон не обидит Леночку — она будет встречаться с любимым человеком, чего лучше? Однако Гарзавина ничуть не обрадовалась, и Сердюк подумал об ее отце:

«Викторин Петрович написал не все, утаил что-то… Ага! «Мы еще не старики…» — за этим, пожалуй, скрывается главное».

Стало жаль Леночку, и он сказал ей:

— Одобряю, что вернулась в свою дивизию. Можешь идти. Я позвоню командиру медсанбата.

Леночка повернулась совсем по-военному и взяла свой чемоданчик.

— Ну, как дела в полку Данилова и у других? — спросил генерал, обращаясь к Афонову.

Дела складывались так: полки продвигались с упорными боями. Надо переносить командный пункт дивизии, подтягивать тылы.

И все дальше за спиной дивизии оставался огнедышащий форт.

За полдень перевалило, когда парламентеры появились возле форта. Мост не был убран, ворота открыты. В форту толпились солдаты, Майсель сидел на ящике из-под мин. Он заметно обрадовался парламентерам и присоединился к ним.

— Солдат здесь очень много, — сказал майор Наумов, оглядывая немцев. — Как на митинг собрались. Может, они уже договорились?

— Солдаты готовы согласиться, — подтвердил Майсель. — Но они есть только солдаты.

— Доложите господину коменданту, — попросил Колчин фельдфебеля, — пришли парламентеры.

— Комендант обедает, — сообщил фельдфебель.

— Пойдите и доложите, — настаивал Колчин.

— Это невозможно. Миттагспаузе. Время обеда. Ничего не поделаешь. Придется немного подождать.

«Пунктуалисты!» — Колчин вспомнил сказанное Веденеевым.

В ожидании коменданта Наумов оглядывал форт изнутри. Он знал план, в штабе полка изучал по макету, рассматривал форт издали в бинокль, сейчас близко увидел снаружи, вошел с тыльной стороны через дверь в толстых стенах и вот стоит внутри форта на открытой площадке.

Да, очень большое, мощное сооружение! В плане форт похож на шестиугольник, вытянутый по фронту. Размеры: метров триста-четыреста на двести, около того… Толщина стен видна по амбразуре тыльного капонира и проему ворот — в полный размах рук. Центральное сооружение имеет три этажа — внизу склады боеприпасов; толщина покрытия над верхним этажом — полтора метра кирпичной кладки и слой земли в пять метров. Это было известно из пояснений к плану. По краям форта — боевые полукапониры; стены трехметровой толщины, амбразуры выведены так, что пулеметный огонь из них покрывает весь ров, заполненный водой, и подступы к нему — это батальон испытал на себе. На открытых двориках внутри форта — аппарели, из них выкатываются пушки для стрельбы навесным огнем. Здесь же, глубоко под землей, должны находиться казармы, офицерские комнаты.

— Комендант форта, — указал Майсель на майора, хромавшего впереди трех офицеров.

Наумов развернул плечи и резким движением взял руку под козырек. Он смотрел на немецкого майора и говорил Колчину:

— Скажите ему, что мы тянуть волынку не намерены. Переговоры начать немедленно.

Колчин перевел коменданту так — он нарочно говорил по-немецки плохо, чтобы только поняли:

— Старший из нас, майор, спрашивает, где будем вести переговоры? Здесь, в присутствии солдат, или в помещении?

— О, разумеется, не здесь, — быстро ответил комендант, — Приглашаю вас…

Они спустились в подземелье. Мрачно было внизу. Давила тяжесть перекрытий, и могильным холодом склепов тянуло из невидимых нор. Шаги раздавались тупо и глухо. Немцы включили электрические фонарики. Майор Наумов отметил глазом, что главный коридор — потерна — пронизывает подземелье от напольной, с фронта, стены до тыльного капонира; проходы вправо и влево ведут к казармам.

В конце одной из казарм большая комната представляла собой что-то похожее на офицерскую столовую. В центре ее — раздвижной стол и вокруг — стулья. Тяжело нависали каменные своды с острыми выступами; в углах гнездилась тьма, словно мрак средневековья скопился там.

Грохот фронта доносился сюда глухо, как шум морского прибоя. Голоса звучали иначе, искаженно, и у всех они были почти одинаковыми.

Комендант, его офицеры и наши парламентеры сели за стол. Колчин спросил у немцев, знает ли кто из них русский язык. Никто не знал. Тогда он пояснил, что и парламентеры не знают немецкого, а сам он говорит очень неважно и потому начнет с того, что зачитает ультиматум.

И он стал читать, произнося слова, как школьник, делая ошибки.

Гарнизон в Кенигсберге плотно окружен, там смерть либо плен — об этом было известно, и немцы слушали с угрюмой подавленностью. Они шевельнулись, напрягли внимание, когда услышали:

— «Советское командование предлагает вам сложить оружие. Если вы и весь гарнизон добровольно сдадитесь, вам гарантируется полная безопасность. До окончания войны вы останетесь в русском плену, после этого вернетесь на родину. Личная собственность солдат и офицеров будет сохранена. Выносите и складывайте на открытой площадке форта все вооружение, боеприпасы, все военное имущество и в восемнадцать ноль-ноль организованно выводите гарнизон через задние ворота, где вас будут ждать советские офицеры. Всем вашим раненым будет оказана медицинская помощь, пленным обеспечено хорошее питание».

Подписал командир дивизии генерал-майор Сердюк.

Показав подпись, Колчин положил бумагу на стол.

Один из немецких офицеров с фашистским значком на мундире нагнулся к коменданту и сказал тихо, что не верит в предложенные условия, добавил скороговоркой фразу, трудно переводимую. Но Шабунин, навостривший ухо, понял и незаметно подмигнул Колчину. Лейтенант тоже уловил смысл. Фашистский офицер уверял, что в плену всех расстреляют, член партии или нет — все равно конец один.

Комендант с озабоченным видом обратился к русскому майору:

— У нас вызывает сомнение пункт об условиях плена. Это правда, что по окончании войны всех нас отпустят на родину? Даже если война окончится через месяц, неделю?

Колчин перевел, и Наумов, человек вообще-то выдержанный, едва поборол возмущение и ткнул пальцем в бумагу.

— Будет так, как сказано в ультиматуме! Пусть верят. Здесь — подпись генерала. Как они смеют торговаться!

В переводе Колчин опустил последнюю фразу. Немцы стали оживленно переговариваться друг с другом. Дело, кажется, шло к соглашению. Лишь офицер с фашистским значком, гауптман, упорствовал. Он рассматривал подпись русского генерала и почему-то находил ее недостоверной, говорил, что так генералы не подписываются. Комендант стоял возле него и почти беззвучно шевелил дряблыми губами — слов не разобрать.

Колчин показал им часы и напомнил, что время не ждет. Комендант заявил, поглядывая на гауптмана:

— Мы согласны. Отвечаем: да! Но, чтобы рассеять остатки наших сомнений относительно условий плена, мы хотели бы еще раз послать своего офицера с одним из парламентеров к вам в штаб. Надеемся, генерал лично подтвердит сказанное в ультиматуме о плене.

Наумов побагровел. Он вырвал из рук гауптмана бумагу, потряс ею над столом.

— Подпись генерала. Документ! Личная подпись советского генерала. Зачем нужны слова?

Его поняли без перевода. Комендант, сохраняя невозмутимость, повторил свое предложение:

— Да, мы согласны. Но лучше сделать так: господин русский майор с одним парламентером останется здесь, а наш, уже знакомый вам, офицер с господином русским лейтенантом сходят в штаб, встретятся с генералом. Это займет немного времени. Слово генерала, и мы складываем оружие. Понимаете, слово генерала! Подпись можно сделать другой рукой.