— На всякий случай Наумову полезно осмотреть форт внутри.
— Это верно.
— А что он будет говорить при своих нервах — неважно. Я переведу, что надо. И еще следует взять Игната Кузьмича.
— Зачем троих?
— Я буду очень занят, каждое слово необходимо обдумывать. Майор Наумов не знает немецкого языка. Шабунин понимает разговор, будет держать ухо востро, когда немецкие офицеры начнут перешептываться между собой.
— Одобряю, — сказал Веденеев, — Будьте настойчивы. Положение форта ухудшилось. Наши войска замкнули кольцо вокруг Кенигсберга. Ультиматум надо переделать, изложить новую обстановку и дать на подпись генералу. Нам требуется эта мирная победа. Политически очень важна, хотя и следовало бы их бить смертным боем за все, что они натворили.
— Вы, товарищ подполковник, себя и меня терзаете, — не выдержал Колчин. — Зачем это?
— Да, нам говорить — лишне. А поймут ли те, кто упрекает: «Цацкаетесь?»
Колчин шел в форт не «цацкаться». Засылать перебежчиков в немецкий тыл, раскидывать там листовки, агитировать немцев через громкоговоритель — все это нужно. А попробуй узнай, что там делали перебежчики, куда девали листовки? Какими делами занимался в Кенигсберге, например, Майсель? Он и сейчас среди немцев, в форту, и о чем говорит с ними?ꓺ
Пойти самому парламентером, сесть с немецкими офицерами за один стол, продиктовать им волю нашего командования и, находясь во вражеском окружении, добиваться безоговорочной капитуляции — вот это дело! Если форт, который дважды пытались взять штурмом и безуспешно, теряя людей, поднимет белый флаг, — это будет важная победа. Ведь там немцев, говорят, около батальона!
Доволен был и ефрейтор Шабунин, исполнявший при политотделе обязанности мелкие, самые разнообразные. Оказывается, годен Игнат Кузьмич и для более серьезного поручения.
Он побрился, подкрутил рыжие вразлет усы и выглядел прямо-таки геройски.
— Надо заменить ефрейтору Шабунину погоны на старшинские, — распорядился Веденеев. — Идите, Игнат Кузьмич, и разыщите быстренько где-нибудь.
Колчин и Веденеев подошли к генералу. Сердюк подписал ультиматум и сказал: «Добро». Он уже собрался ехать на левый фланг дивизии, как неожиданно без стука в комнату вошла Леночка Гарзавина.
Она была с чемоданчиком в руке. Приехала в дивизию из Понарта через Амалиенау. Шофер высадил ее возле медсанбата и сразу же повернул «виллис» обратно. Леночка, не заглянув в медсанбат, пошла разыскивать генерала.
На сердце у нее было очень нехорошо. Она считала себя обиженной и Сердюком, и отцом, и Ниной, которая оказалась скрытной, и все же Леночка догадалась о «неслужебных» отношениях отца со своей радисткой, о том, что ему было бы стыдно держать при себе дочь, почти ровесницу мачехе.
«Все ищут своего счастья, хотят отделаться от меня, чтобы не мешала. Мешаю даже Сердюку и Веденееву, а полковник Афонов не посмел заступиться, командир медсанбата — тоже, Колчин высокомерно поучал…»
Так рассуждала она и нагнетала в себе обиду всю дорогу.
Много тут было надуманного. В душе Леночка понимала это. Войдя к Сердюку, она заметила, что генерал насупился. Веденеев болезненно наморщил лоб, Афонов, разговаривавший по телефону, бросил взгляд через плечо и отвернулся, — и она опять с обидой подумала: в дивизии ее вычеркнули из памяти.
В длинной комнате штаба был и Колчин. Он разговаривал с Веденеевым, Сердюк слушал их. Леночка ждала, когда кончится разговор и Афонов положит трубку, чтобы подойти к генералу и доложить.
— Обер-лейтенант ждет, — слышала она молодой голос, но не видела Колчина, его загораживал Сердюк.
— Да, Майсель… — произнес Веденеев неопределенным тоном и протянул руку лейтенанту. — Ну, в час добрый!
Колчин встал, спрятал сложенную бумагу в нагрудный карман и повернулся.
Он шел прямо на Леночку, потому что она стояла в дверях. Колчин показался очень высоким, волосы светились, в глазах со странной зеленоватой каемкой была радостная решимость.
Вот с таким решительным взглядом, наверное, подходят, чтобы схватить за плечи, нагнуться и поцеловать не спрашивая, поцеловать крепко, крепко…
Леночка посторонилась немного, удивляясь, почему он не протягивает рук.
— До свидания, Лена! — прошептал Колчин и взялся за скобу двери, очень тихо сказал, только для ее слуха, но эти слова раздались таким тревожно-громким шепотом, что она вздрогнула, опустила на пол чемоданчик, освобождая руки, и посмотрела ему прямо в глаза. — До свидания! — повторил он, толкнул дверь и скрылся.
«Обер-лейтенант, Майсель какой-то… Немцы! Колчин к ним идет!» — пронеслось в голове.
— Без вызова, не спросив разрешения… — услышала Леночка: это сказал Афонов и почти с той же интонацией, с какой выговаривал лейтенанту Колчину при первой встрече.
У Леночки пересохло в горле, она кашлянула в кулак и подошла к Сердюку.
— Товарищ генерал, имею поручение передать вам личное письмо.
— Вот как! — удивился Сердюк, принимая запечатанный конверт. — Садитесь, лейтенант. Гм! — на конверте не было никакого адреса. — Товарищ полковник, пока я тут разберусь, свяжитесь еще раз с Даниловым, узнайте, что нового, — попросил комдив Афонова и вскрыл конверт.
Письмо было от отца Леночки. Сердюк быстро пробежал глазами по строчкам и сразу понял, о чем речь.
— Вам известно содержание письма? — спросил он.
— Нет. Я не читала. — Леночка смотрела на него с нескрываемым укором: «За кого вы меня принимаете!» — Но я догадываюсь, о чем пишет командир корпуса генерал Гарзавин.
Ничего себе тон! Генерал Гарзавин. Не отец родной, а официальное лицо. Дела…
Сердюк ушел в соседнюю комнату, где были кровать, письменный стол, кресло, — тут он отдыхал, если выпадала возможность. Письмо прочитал не спеша.
«Здравствуй, дорогой Иван Платонович!
Извини, что в такое горячее время немного займу тебя делами личными. Мы давние друзья, поэтому буду говорить прямо.
Я благодарен тебе за то внимание, которое ты уделял моей дочери, но, думается, ты поступил неправильно, отослав ее из своей дивизии. Лейтенант Гарзавина на военной службе и обязана выполнять долг, как и все. Мы, люди военные, знаем, что нельзя допускать снисхождения даже своим близким. Армия и дисциплина — понятия неразрывные. Если лейтенант Гарзавина плохо несет службу, ведет себя неподобающе — предупредить, наказать, потребовать служить должным образом. Никаких поблажек! Прошу еще раз извинить, но это не поучение. У меня невольно получается так строго, жестко. Я знаю, сердцем ты помягче, но не скажу — слабее, чем я. Когда речь касается дела, службы, ты тоже требователен. Так и должно быть.
Но вот другой вопрос: служила у тебя девушка, что называется, в расцвете лет, к тому же довольно привлекательная. Ей свойственно крутить головы мужчинам в шинелях. За развязность следует одернуть. Однако как призналась мне дочь, излишняя вольность у нее проявлялась только внешне. Она увлекалась, искала что-то необыкновенное, разочаровывалась. Романтика, одним словом. Но зародилось и серьезное чувство. Она назвала лейтенанта Колчина — офицера вашей дивизии, человека, по ее словам, честного, и он холост.
Не следовало обрывать надежду молодых людей на счастье, разъединять их, потому что тут может быть настоящая любовь, единственная, неповторимая.
И вот, поговорив с дочерью и все хорошо обдумав, я пишу тебе и отправляю ее обратно к прежнему месту службы. Были у нее недостатки и ошибки — пусть исправляет их, работая с теми же людьми, которых знает. Дело с перемещением улажу в сануправлении. Назначь ее на подходящую должность в медсанбате и скажи там, что лейтенант Гарзавина хочет служить в своей дивизии, — это будет правдой. Я уверен: если человек стремится к чему-то возвышенному, он, столкнувшись с грубостью, не ступит в грязь. Не так ли?
Надеюсь, выполнишь мою просьбу. Право же, тут ничего особенного в смысле служебном нет, но, вникая по-человечески, можно увидеть очень важное. Мы с тобой еще не старики и сами понимаем: жизнь есть жизнь, она берет свое, и война не всегда означает смерть, не разрушает надежды на счастье.
Будь здоров, милейший Иван Платонович, желаю боевых успехов и скорой нашей встречи!
Передает привет помнящий тебя с госпитальной койки гвардии полковник Булахов. Мы с ним знакомы с прошлого года и сейчас действуем вместе.
Не знаю твоих командиров, но желал бы тебе иметь и такого, как Булахов. Он, Герой Советского Союза, человек с талантом, смелый, мог бы скоро стать, пожалуй, дважды Героем. Его полку представлялась возможность отличиться исключительно — форсировать Прегель на подручных средствах. Не сомневаюсь, он выполнил бы задачу, которая по трудности значительно превышала то, что было у нас на Немане, и, следовательно, заслуживал бы наивысшей награды. Но, опасаясь больших потерь, Булахов нашел иное решение, воспользовался мостом соседа и форсировал реку без ненужных потерь. Думаю, и ты одобрил бы действия Булахова. Не случайно вы сдружились в госпитале.
Ну, еще раз будь здоров. До скорой победы!
Твой В. Гарзавин.
8.IV — 45 г.»