Но ты глуп, обер-лейтенант. Шкурник, эсэсовцу поверил! Ведь гауптман потом и тебя убьет. Сам он боится стрелять в парламентеров, даже приказывать боится — пусть будет «добровольно».

— Как вам это нравится? — спросил с издевкой гауптман, дыша перегаром в лицо Колчину и Шабунину. — Выходите!

— Ну и сволочь ты, Майсель! — вырвалось у Колчина со злобой и отвращением. — Ты веру и надежду других гробишь, ты…

И загнул самое грубое ругательство, какое только знал на немецком языке.

Около роты немцев, прорвавшихся близко к форту, — это была не единственная группа, которой удалось в темноте просочиться из окруженного Кенигсберга сквозь наши боевые порядки. Еще одна группа застряла у железной дороги, а потом сдалась. Гитлеровцы, несколько раз пытавшиеся атаковать штаб дивизии и отброшенные в парк, прятались пока там, некоторые из них пробрались в лес севернее поселка. Стрелковый взвод из батальона Наумова, оборонявший штаб, был направлен по дороге через парк. И на других дорогах действовали наши подразделения, выделенные от полков, и всюду происходили стычки с разобщенными группами гитлеровцев.

Раненых было много. Вечером и ночью поток их не ослабел, а даже усилился, некоторые сами добирались до медсанбата — бои шли совсем близко.

Присмирела наша Леночка, — говорили о Гарзавиной женщины, медсестры и фельдшера, немало повидавшие за войну — авиабомбежки, полуокружения — «мешки», обстрелы, грязные дороги. — Струхнула Леночка. Впервые небось слышит стрельбу рядом, да еще из автоматов.

Лена не обращала внимания на разговоры. У нее не было ни минуты отдыха. Вернувшись от отца в медсанбат, она попросилась у командира на наиболее тяжелую работу, чтобы не оставалось времени думать о себе.

А самое тяжелое — прием и сортировка раненых, если их много. Тут и сил надо не жалеть и в то же время быть внимательной, слушать непрерывные стоны, даже проклятия и ругань, и делать, что требуется.

Ее не тревожила близкая стрельба. Все еще неприятно было на душе. Уж если отец постарался избавиться от нее из-за Нины, чтобы не мешала им обоим, то можно ли надеяться на других людей? Она нужна им на время. Еще нужна вот этим раненым, которые тоже хотят услышать ласковое слово, но это совсем другое дело.

Медсанбат разместился в домах с такими большими окнами, что не нашлось чем завесить их, а зажигать свет всюду было нельзя. Работать приходилось в полутьме. Пахло сыростью и кровью, йодом и дустом. Бледные лица и белые повязки виднелись в комнатах и в коридоре, проплывали на носилках.

«Ах, я нехорошо думаю об отце! — упрекнула она себя, когда пронесли танкиста, грузного майора с сединой в волосах. — Плохо думаю. Он генерал, командир корпуса, и у него сейчас столько забот! Ему тоже грозит опасность каждую минуту. А я не маленькая, чтобы не понимать его и Нину, не маленькая, чтобы сидеть возле него. Вот я им докажу, какова Гарзавина! — метнула Лена взгляд туда, где работали девушки. Их отношение к себе она чувствовала и знала, о чем они думают. — Я, дочь генерала, избалованная? Нет! Неумеха? Нет! Ленивая, трусиха? Нет, нет!»

В углу при свете маленькой электролампочки, горевшей от движка, она записывала под диктовку врача:

— Проникающее ранение грудной клетки — срочная операция… Осколочное ранение бедра — обработка, эвакуация… Касательное ранение плеча — отправка в ГЛР^{1}…

Подошла еще одна санитарная машина. В медсанбате почти нет мужчин-санитаров, отправлены на передовую. Девушки стали выгружать и переносить раненых в сортировочную. Лена услышала голос командира медсанбата:

— В штабе дивизии есть раненые. Полковник Афонов требует срочно машину туда.

— Я больше не могу, — устало заявила фельдшер — женщина средних лет, только что приехавшая на «санитарке». — Из сил выбилась. Разве моложе меня не найдется?

— Пусть Гарзавина едет, — сказал командир и ушел.

Все посмотрели на нее, кое-кто с ухмылочкой: ты мало работала, форсила все, поезжай, тем более, что требует Афонов, но это не в его легковой машине раскатывать, — вот о чем говорили их взгляды.

«Нет, нет!» — Лена тряхнула головой и сказала:

— Я готова.

Шофер пахнул на нее махорочным дымом и запахом бензина. Цигарка торчала изо рта, тряслась, и с нее падали крупные искры.

До штаба совсем недалеко. Там погрузили раненых, среди них оказался начальник политотдела Веденеев, и Лена опять упрекнула себя за нехорошие мысли об отце — ведь и с ним может случиться, как с подполковником…

Веденеева усадили в кабину, и Леночка, маленькая, тоненькая, сумела втиснуться туда же. На пути в медсанбат Веденеев тихо произнес:

— Вот, Лена… Я увидел тебя и подумал…

— Вам нельзя разговаривать, товарищ подполковник.

— Надо. Я настаивал, чтобы тебя отправили из дивизии. А увидел сегодня и пожалел. Счастья бы тебе хорошего, настоящего, да война мешает. И Колчину хотел счастья. Молодые вы. Хорошо бы… А сейчас он у немцев в форту, вокруг — бой. Немцы прорвались. Такие-то дела.

— Колчин! — воскликнула Лена, не испытывая никакой обиды на Веденеева, по настоянию которого Сердюк отправил ее к отцу. — Колчин! Его убьют?ꓺ

— Бой идет — парламентеров нет. По законам не должны бы пальцем тронуть, но — фашисты!ꓺ Всего можно ожидать.

Лена замерла. Душевный мир ее сузился, и стал виден только один человек, теперь для нее самый дорогой из всех.

Колчин и немецкий форт. Кенигсберг — это прежде всего форт, и вся война — бой возле форта, и Колчин там, окруженный врагами. Какой глупой и жестокой показалась ей собственная прежняя мысль, вызывавшая раньше восхищение: Колчин в форме немецкого офицера отправляется в тыл врага и там один среди фашистов совершает героические подвиги!ꓺ Не надо подвигов с кровью и смертями — хватит их! Пусть сейчас бы кончилась война! Нужно обычное счастье, с любовью и домашними радостями.

Леночке хотелось поговорить с Веденеевым, ее тянуло с дочерней искренностью приникнуть к нему, потому что он жалел Колчина.

С тревожным чувством и смятенностью в душе она говорила Веденееву торопливо, сбивчиво, но больше не о том, о чем думалось, а о себе, о своей неправоте в недавнем прошлом. Она каялась и тут же уверяла начальника политотдела, что на самом деле не такая избалованная, как о ней говорили, — немножко задирала нос, только и всего; а работать может хорошо, и… тут Лена спохватилась:

— Да что это я о себе! — И она стала теребить Веденеева за рукав и спрашивать о Колчине. — Его непременно убьют, товарищ подполковник? Или… Ну, скажите мне, что думаете? Мне бы капельку надежды!

— Будем надеяться вместе, — с трудом выговорил Веденеев и проглотил скопившуюся во рту кровь. —Там наши люди воюют. Батальон Наумова. Счастье человека, Леночка, не бывает без участия других.

«Юрий не должен погибнуть, нет, нет! — старалась она успокоить себя. — Он сказал: «До свидания, Лена!» Значит, сердцем верил, что вернется. И я должна верить».

Сдав в санбате раненых, Лена поехал в другой рейс, теперь на полковой медицинский пункт, находившийся где- то на окраине Кенигсберга.

— Дорогу вы хорошо знаете? — спросила она у шофера, когда машина тронулась.

— Знать-то знаю, да не в этом суть.

— А в чем же?

— Стреляют кругом. Опасно, — прошамкал заядлый курильщик, двигая цигаркой.

— Боитесь?

Шофер выбросил окурок за стекло и не ответил.

— Что молчишь? — допытывалась Лена.

Шофер, человек не молодой, еще до войны, наверное, немало покрутивший баранку, сказал с заметной обидой:

— Бояться — такое слово ни к чему.

— А все же… Вместе едем.

— То-то и оно. Погрузим человек десять-двенадцать, либо все пятнадцать. Кто за них отвечает? Ты да я, если останемся живы. Вот об чем речь. Нам отвечать за раненых. Посмотри сюда… — шофер, не поворачиваясь, показал рукой на кабину, в темноте Лена ничего не увидела. — Три дырки… Очередь из пулемета задела. Час назад. Подъезжаем к тому месту.