Но Лена не услышала близко выстрелов. Стреляли где-то далеко, в стороне.

Они проехали опасное место благополучно. На полковом медпункте, расположенном в подвале разбитого дома, принялись грузить раненых. Шестерых, тяжелых, не снимали с носилок. Пятеро были с повязками, могли держать оружие и спорили из-за него.

Среди них Лена увидела казаха — комсорга из батальона майора Наумова. Она запомнила его, когда делала уколы бойцам в блиндаже комбата и получилась неудача с одним красноармейцем — сломалась игла. Щуров — была фамилия того бойца, он рассердился на Леночку, а комсорг уговаривал его не шуметь.

Аскар Жолымбетов, раненный в плечо, сдал свой пулемет, но вместо него взял автомат, здесь же, на медпункте, и отказывался возвратить оружие.

— На дороге неспокойно. Вдруг нападение! Мы можем стрелять. Оружие сдадим в медсанбате, — говорил он полковому врачу.

Врач не стал возражать. Легко раненные сели с оружием возле заднего борта кузова. Машина тронулась и покатила в глубину тревожной ночи.

«Юрка, Юрик, Юрочка, — мысленно обращалась Лена к Колчину. — Пусть бы ты был ранен, но только не сильно. Я вылечила бы».

Шофер, открыл дверцу, посмотрел в темноту, дернул ручку на себя и прибавил скорость. Опасное место, о котором он говорил, осталось позади. В стороне смутно виднелись деревья, на дороге — ни одной машины.

— Скоро приедем, — сказал шофер и попросил вежливо: — Товарищ лейтенант, смогли бы цигарку мне сделать?

Лена достала из его кармана кисет и нарезанные лоскутки газеты, насыпала на бумажку махорки, скрутила, но цигарка получилась толстая. И все же она сделала цигарку, — лизнула языком краешек бумаги и склеила ее. Шофер на ходу закурил и сказал довольный:

— Из ваших рук вкуснее как-то…

Лена не отозвалась. Она сжалась в комок, приткнулась в углу кабины. Мир конусом сходился где-то впереди, в одной точке. Она думала о Колчине и видела его в окружении гитлеровцев. Страшные картины представлялись ей.

«От фашистов всего можно ожидать», — повторила она слова Веденеева. — Колчин в руках фашистов. Что с ним сейчас? Бьют его фашисты, издеваются, пытают, ведут куда? Вспоминает ли он меня? Если мы думаем друг о друге, — вернется. Надо верить…»

Она немного успокоилась, завернулась в плащ-палатку и задремала.

Неожиданно машина резко сбавила ход и остановилась. Лена посмотрела вперед. Там кто-то стоял с фонариком. Она повернулась к шоферу. Его освещенное фонариком лицо было бледным.

— Кажется… немцы, — еле выговорил он.

И Лена увидела их. Около десятка — в шинелях и касках, с черными автоматами. А один, в плаще, держал в руке пистолет. Он приближался, остальные перегородили дорогу.

Подошедший к машине был офицер — над воротом резинового плаща белели серебряные петлицы мундира. Он взялся за ручку и распахнул дверцу кабины. Лена увидела близко его лицо — худое, небритое.

Офицер крикнул:

Ду блайбст хир, унд ди хуре — раус!^{2}

Лена не поняла, но по резкому голосу и взмаху пистолетом догадалась: они намерены захватить машину; раненых выбросят, и наш шофер должен везти немцев, куда прикажут, — им надо проскочить сквозь фронтовую неразбериху к своим.

Офицер грозил пистолетом и торопил. Леночка в замешательстве посмотрела на шофера. У него была винтовка, висевшая где-то позади, над сиденьем, но, окажись она под рукой, — действовать ею в тесной кабине все равно невозможно.

Немцы хорошо знали, что санитарные машины обычно не охраняются и бояться тут нечего. Солдаты стояли, перегородив дорогу, и ждали команды своего офицера, а он хотел обойтись без стрельбы и лишнего шума. Он требовал:

— Шнелль, шнелль! — и добавил хриплым голосом несколько русских слов, коверкая их: — Быстро вон, ты, русская шлюха, матку-мать!ꓺ

— Ах, гадина! — Леночку передернуло всю, оскорблений она не терпела, не привыкла к ним и не могла позволить оскорблять себя, кто бы ни был перед ней. В эту минуту она даже забыла, что ей угрожает беспощадный враг. Перед ней был прежде всего оскорбитель, и она вознегодовала. — Отойди, нахальная рожа! Слышишь ты, собака паршивая! Это санитарная машина, в ней раненые. Не позволю! Прочь! — с разгневанным лицом говорила Лена.

Офицер не стал слушать, если бы даже и понимал. Немцы спешили. На дороге может появиться другая машина, с вооруженными красноармейцами, и надо скорее захватить эту, с красным крестом на борту. Офицер потащил девушку за плащ-палатку из кабины.

Лена не испытывала страха. На решительные действия ее толкала ненависть до омерзения именно к этому немцу. Вероятно, вот такой же отвратительный, злобный фриц угрожает Колчину…

Немецкий офицер не смотрел на нее, не видел ее рук под плащ-палаткой. Он покрикивал на солдат, и те, отзываясь: «Яволь, герр гауптман, яволь!» — побежали гуськом но обеим сторонам машины к ее заднему борту. В этот момент Лена навела маленький трофейный пистолетик на офицера и нажала на спуск.

Вроде и выстрела не было. Просто хлопнула дверца, которую толкнул офицер, отшатнувшись…

Гауптман Хён упал без звука, оскалив зубы. Его солдаты ничего этого не видели и не слышали; они торопливо сунулись к будке автомашины, и, как только сгрудились возле борта, в упор ударили несколько автоматов.

Шофер включил скорость, что-то заскрежетало, машина рванулась слепая, без зажженных фар.

— Пригнись! — крикнул он. — Сюда, ко мне.

Лена согнулась, приникла лицом к его коленям.

Позади машины раздались крики раненых немцев, слившиеся в многоголосый стон от боли и полной безнадежности.

Когда машина выехала на широкое шоссе, — а тут уже близко поселок и медсанбат, — Лена, успокоившись, подумала не о том, что совершила поступок смелый, дерзкий, а опять вспомнила Колчина: что с ним?ꓺ

Приехав в медсанбат, шофер удивился: лейтенант Гарзавина не стала докладывать о случившемся в дороге. Командир санбата первый заговорил с ней о том, что недалеко от форта при батальоне майора Наумова развернут медицинский пункт, там раненые, их надо вывезти, а людей не хватает. И чувствовалось по его озабоченности, что дорога туда особенно опасна.

— Я поеду. Пусть скорее разгружают машину, — Гарзавина не дала ему договорить. — Пойду посмотрю, где можно напиться.

Грузный седой майор с загипсованной ногой полулежал У стены. Возле него собрались легкораненые. Они спорили и доказывали, что главная опасность — из Кенигсберга: немцы продолжают контратаки, пытаются выскочить из котла.

Майор не соглашался. Ощупывая свою толстую, в свежем гипсе, прямую ногу, похожую на обрубок березы, он говорил:

— Чепуха! То — разрозненные группы. Опаснее удар с полуострова. От Гросс Хольштейна, за железной дорогой, немцы двинули танки. Но ведь побьем! Я сам видел, как туда летели наши ночные бомбардировщики и штурмовики.

Лена слушала разговор, не представляла себе, где находится Гросс Хольштейн, но ей казалось, что немецкие танки движутся непременно к форту…

— Товарищ лейтенант! — услышала она голос шофера и поспешила на его зов.

Машина была свободна, они поехали.

Над Кенигсбергом стояло ровное пепельно-красное зарево. В западной стороне тоже возник пожар; он был густобагровый, как заря перед непогодой.

Машина шла между двумя заревами в темноту, и было неизвестно, что там…

Вместо помощи Наумову из батальона взяли взвод для охраны штаба дивизии, и по простому расчету на каждого бойца приходилось до пятнадцати метров рубежа на окружности, опоясывавшей форт.

Вначале на карте так и выглядело: большая черная точка в красном круге с пометками, где какая рота находится,

— К черту этот геометризм! — сказал Наумов своему начальнику штаба, придя на КП. Он подал кобуру с пистолетом связному. — Заряди оба магазина. — И снова начальнику штаба: — Нанесите обстановку точнее.