Он кричал о незыблемой вере в фюрера, который создал великую Германскую империю, и эта империя никогда не погибнет, временные неудачи пройдут, оставленные земли будут возвращены. Он стремился заразить генералов бешеной страстью биться до победного конца, повернувшись лицом к востоку.

Но как бешенство выносит свой приговор человеку и смерть неизбежна через несколько дней, так и гитлеризм был перед неминуемой кончиной. Гаулейтер чувствовал это, и крик его явно был с нажимом.

Он думал о собственной жизни и потому застрелил солдата с рыжими, как у себя, ресницами.

Надсадно-фальшивый крик продолжался и тогда, когда стало ясно, что войска продвигаются очень медленно, а это означало неудачу, и множество танков горело, выпуская в небо клубящийся, коричневый в свете огней дым.

— Я надеюсь, что в этой операции, несмотря на тяжелые потери, вы добьетесь успеха.

Отдав приказание любой ценой пробиваться к Кенигсбергу, гаулейтер поехал обратно в Пиллау.

Узкая полоска земли, протянувшаяся к Пиллау, была изрыта траншеями вдоль и поперек. Тут множество бункеров, длинных и низких, с песком наверху — они мало заметны среди песчаных дюн; чернели только квадратные отверстия входов.

С моря дул влажный ветер. Кох смотрел туда, в темную под звездами даль.

— Господин гаулейтер, — наклонился к нему сидевший позади полковник из штаба армии. — Необходимы разъяснения. Осмелюсь сказать: здесь многих удивило ваше приказание, отданное из Кенигсберга три дня назад, — выделить морской транспорт для заключенных поляков. Между тем в Пиллау, как вы изволили видеть, ждут эвакуации раненые солдаты и даже офицеры — не хватает судов. А сколько гражданского населения! Тот транспорт был крайне необходим, но ваше приказание, разумеется, было выполнено без обсуждений. Однако возникли вопросы…

Кох обернулся. Резкие морщины, разделившие брови, стали еще глубже, заметнее.

— Кто может сомневаться в правильности моих распоряжений? Я действую по воле фюрера. Этот транспорт должен был вернуться в порт максимум через час.

— Да, он вернулся быстро.

— В том-то и дело… Остановитесь! — приказал гаулейтер шоферу.

Дорога здесь, огибая дюны, выбегала к морю. Под звездным небом небольшие волны, искрясь, перекатывались без пенистых гребней, и все же они были разные: одни темные, другие пестрые. Пестрые словно волокли на себе что- то тяжелое, с трудом поднимая и опуская от усталости.

Полковник подошел ближе к берегу. Волны накатывались почти бесшумно и, облегченно вздохнув, отходили. Стала понятна суть распоряжения гаулейтера. Заключенных поляков сбросили с транспорта в море, и теперь всюду на пологий берег — насколько хватал глаз и было видно весенней звездной ночью — волны не спеша, методично выталкивали трупы в полосатой лагерной одежде.

— Потрудитесь, — сказал Кох полковнику, — усилить патрулирование. Заключенные и пленные не должны подходить к берегу.

Долго еще море возвращало земле трупы людей, словно для того, чтобы показать: вот что сделал гаулейтер!

По ночам движение в Пиллау усиливалось: русские самолеты не бомбили вслепую город, забитый беженцами. Крытые машины мчались в порт, беспрерывно гудя. Всюду сновали эсэсовцы, кричали, угрожали, но, кажется, без толку. Все солдаты, способные держать оружие, находились на переднем крае группы «Земланд». В порту скопились беженцы с колясками и чемоданами и столько раненых, что крики и угрозы не действовали на них. Разговор шел об одном: как бы поскорее уехать.

— Через час отправляется еще один транспорт. Возможно, посчастливится и нам.

— Транспорты уходят и не доходят: русские торпедные катеры и подводные лодки топят их. Ночью все же надежнее — с неба меньше опасность.

— Я отправился бы немедленно.

— Господин гаулейтер заявил: все раненые будут эвакуированы. Гаулейтер остается здесь. Русские сюда не придут, я уверен.

— То же говорили о Кенигсберге…

— Но будем надеяться на лучшее.

В порту у мола стояла громадная баржа. К ее высокому борту прижался небольшой буксир — эти два столь разных судна напоминали кита-великана со своим детенышем. Было много и других судов, но люди, столпившиеся в порту, замечали, что крытые машины, придя из города или еще откуда-то, чаще останавливались возле баржи, в нее сгружались ящики и тюки, хорошо упакованные, затем некоторые спускались с высокого борта баржи на буксир.

Низкие тучи накрыли море. Раненые, многие полуодетые, дрожали и не покидали порта, надеясь попасть на транспорт.

Во второй половине ночи, ближе к утру, когда беженцы и раненые солдаты, намучавшись в напрасном ожидании, уснули где попало, к молу проскочил черный мерседес. Эсэсовцы, пропустив машину, сомкнули цепь, перегородили мол. Дальше, около баржи, стояла группа военных. Открылась дверца машины. Из нее вылез человек в штатском — неказистое пальто, шляпа-котелок, на ногах черные ботинки.

Кох! До сих пор он ходил в генеральской форме, сейчас ничто не отличало его от обыкновенного горожанина. Военные, среди них были два генерала, переглянулись.

Кох посмотрел в море и на небо, прошелся по молу и остановился перед военными. Все ждали, что он скажет? Пробиться к Кенигсбергу не удалось, гарнизон там долго не продержится. Скоро надо ожидать сильного удара русских в сторону Пиллау. Почему в такой обстановке гаулейтер решил уехать, куда?ꓺ

Понимая, что в таком виде кричать и угрожать не следовало и перед отъездом совсем не годилось, Кох заговорил вкрадчивым и тихим до шипения голосом:

— Я отъезжаю для того, чтобы объединить все войска, сражающиеся в Восточной Пруссии и Померании. Сейчас они разрозненны. Войска оперативной группы «Земланд» и оставшиеся на косе Фрише-Нерунг, в устье Вислы, на косе Хель, гарнизон Кенигсберга… Да, да, и гарнизон Кенигсберга. Он будет сражаться до последнего солдата — таков приказ, и русские дивизии лягут там обескровленные. Все наши войска войдут в состав единой армии, которой дадим название «Восточная Пруссия». Здесь, на Земландском полуострове, — основные наши рубежи, главный плацдарм, это вы должны помнить. Придет день — отсюда мы ударим по врагу и победим. А пока нужно выстоять. Вспомните блистательный пример Фридриха Великого. Он в совершенно безнадежной, казалось бы, ситуации, вопреки всяким паникерам и маловерам, выстоял, добился победы и возвеличил Пруссию. Сейчас главное в том, чтобы верить и держаться. Я хорошо знаю вас, господа, и вы меня… Поэтому скажу: скоро, очень скоро фюрер даст новое оружие, какого еще не знает ни одна армия, поверьте мне. Это оружие все изменит, и мы победим. А пока надо стоять. У вас отлично подготовленная оборона. Не должно быть никакого отхода войск. Отход был бы преступлением. Законы рейха беспощадны. Трусов и паникеров расстреливать на месте — право каждого боевого офицера. Пусть все они знают это право.

Кох говорил не повышая голоса, посматривал в небо и на море.

— Путь ваш, господин гаулейтер, предвидится опасным, — сказал один из генералов. — Желаем полного благополучия.

— Благодарю. Генерал Вартман со своим штабом благополучно прибыл на остров Борнхольм. Балтийское море — немецкое море. Тем не менее, меры предосторожности приняты.

Кох и сопровождавшие его эсэсовцы прошли на баржу, затем по трапу спустились на палубу маленького буксира. Сильно пахло нефтью, и вода в море была черная, как нефть. Суетились матросы, топот их крепких ботинок раздавался повсюду на железной палубе. Кох прошел в каюту. Без команды буксир медленно двинулся вдоль борта баржи и остановился возле носа ее. Оттуда сбросили канат. Матросы ловко закрепили концы, сделали все быстро, удивляясь, однако, тому, что понадобились канаты: ведь баржа самоходная.

Буксир тихо, без огней направился в море. На корме остались двое матросов — связистов. Они крутили большую катушку, спуская в воду телефонный провод. Эти понимали, для чего был прикреплен канат, — чтобы не оборвался провод: он длиннее каната. Из предосторожности Кох отказался от радио — телефоном он связан с баржей, на которой есть рация.