Баржа тронулась с места, пошла за буксиром. Издали неясный силуэт ее напоминал скирду сена, потемневшего под дождями.

В море вышло еще одно судно, по форме — ледокол. Оно следовало за баржей, немного в стороне от нее.

— Куда плывем? — спросил матрос-связист своего товарища, когда катушка остановилась.

Старший связист не ответил. И матрос, спросивший, куда идет судно, сказал, плюнув за борт:

— Вернее всего — на дно. Заметят русские катерники, и нас, как слепых котят… Перед смертью узнать бы, далеко ли плыть собирались?

Старшему тоже не хотелось на дно морское.

— Можно догадаться. Полагаю, в Германии гаулейтеру делать нечего. Плыть в океан на таком суденышке немыслимо. Значит — в Данию.

— Доберемся ли?ꓺ

Примерно через полчаса на буксире объявили тревогу. По команде матросы обрубили канаты и телефонный провод. Баржа отстала, ледокол торопливо отвалил в сторону. Приняв эти два судна за крупные военные транспорты, русские катерники нацелились на них, атаковали.

Хитер Кох, старый лис! Огромная баржа была отвлекающей мишенью.

Огненный столб взметнулся в море — там, где находилась баржа. Что-то черное на миг высунулось косо из воды и сразу же исчезло вместе с пламенем.

Эта жертва спасла маленький буксиришко. Он наддал ходу и продолжал свой путь к берегам Дании уже без конвоя, в темноте, глубоко осевший, — волны катались по палубе, над водой торчали труба да капитанская рубка.

В своей каюте Кох сидел возле закрытого иллюминатора. Свет настольной лампы падал на разложенные солдатские книжки. Среди них Кох нашел книжку Бергера и стал внимательно рассматривать ее.

Район Гамбурга, откуда был родом этот Бергер, очевидно, займут англичане или американцы. Они не так страшны, как русские или поляки. В крайнем случае, Рольф Бергер «воскреснет». Под этим именем можно приехать в Хазенмоор или в другой поселок около Гамбурга. Сельскохозяйственный рабочий. Родственников нет… Найдутся люди, которые «признают» Рольфа Бергера. Борьба будет продолжаться…

Волны раскачивали судно. Каюта, обшитая деревянными досками, похожая на купе в железнодорожном вагоне, скрипела. Кох почувствовал неприятный запах гнилья, сырости. Видимо, дерево было поражено грибком. Этот старый буксир давно не ремонтировался, доживал свой век.

Кох перевернул еще один листок солдатской книжки и вдруг увидел клочок белой бумаги, вложенный в нее. Торопливой рукой на нем было написано: «Господин гаулейтер, предупреждаю: обер-лейтенант Пауль Зиберт следует за вами».

Кох вздрогнул и оглянулся. Он был один, каюта скрипела; его одежда — серое пальто, висящее на стене поверх длинного темного плаща, — раскачивалась, и на миг показалось, что это болтается повешенный…

Опять вспомнилось Ровно, бегство оттуда в Кенигсберг. А в Кенигсберге — предупреждение на листовке. Что это — доброжелатель предупреждает или бессмертный мститель преследует? Истинный доброжелатель указал бы, где этот мститель. Кто подложил записку? Документы у растрелянных возле Гросс Хольштейна брали солдаты, задержанные эсэсовцами и жандармами. Возможно, тогда подсунута записка? Адъютант вне подозрения. Здесь, в каюте, солдат- связист устанавливал внутренний телефон. Документы находились в кармане пальто…

Кох торопливо порвал записку. Потными руками он раздирал и комкал документы расстрелянных и, отдышавшись, вызвал к себе капитана буксира.

Капитан оказался таким же старым, как и его суденышко. Он был жилистый, сухой, и, когда двигался, чудилось, что руки и ноги его в суставах скрипят, как деревянная обшивка внутри буксира.

— Это — немецкое судно? — спросил Кох, сидевший не у столика, освещенного лампой, а в темном углу каюты.

Капитан от изумления не знал, как ответить на глупый вопрос.

— Это черт знает что, но только не немецкое судно! — выкрикивал из угла Кох, а капитан стоял у двери и пожимал плечами. — У вас в команде — предатель! Ваше гнилое корыто везет шпиона.

— Не может быть этого, господин гаулейтер, — сказал капитан трескучим голосом. —  Я убежден…

— В Пиллау брали кого-нибудь к себе в команду?

— Двух телефонистов. Раньше их не было на буксире, они не требовались. Мы не ожидали, что нашему судну выпадет такая высокая честь. Нас торопили со сборами… — сбивчиво объяснял капитан.

— Один из телефонистов — предатель, — сказал Кох, грозно надвигаясь на капитана. — Что вы удивляетесь? Связисты — самые осведомленные люди среди солдат. Особенно телефонисты. Они знают, где какой штаб находится, им многое известно. И предатель под видом телефониста проник на ваше судно.

— Но оба связиста тщательно проверены. Я ручаюсь…

— Проверить еще раз и доложить!

Капитан ушел, разводя руками. Кох не мог находиться один в каюте и поднялся на палубу.

По времени уже должен был начаться рассвет, но его задерживали густые тучи, лежавшие на горизонте. Подул норд-ост, холодно-колкий, порывистый. Тучи сдвинулись, и в той стороне, где находился невидимый Кенигсберг, внезапно всплыло солнце — на воде от горизонта до буксира пролегла багряная полоса; она тянулась за убегающим Кохом, как его кровавый след. Волны расплескивали эту багровую полосу, наваливаясь, отмывали куски, но она опять схлестывалась и становилась все шире и ярче.

Всю эту ночь генерал Сердюк находился на командном пункте рядом с полками. Немцы прорвались силами незначительными, по суждению высших штабов, но опасными для Сердюка, у которого не было резерва. Батальон Наумова дрался возле форта, отражая попытки врага вывести гарнизон. Прорвавшийся противник был уничтожен или пленен.

Однако и передовые наши батальоны кое-где отошли и потеряли связь друг с другом. Сердюк по телефону распекал одного из командиров:

— Вы давайте точно, по-военному: где находится ваш левый фланг? Никаких «около»! Еще скажете: «биля Кенигсбергу»… Где левофланговый батальон, где противник? Нужно артиллерии ставить задачу, а вы ничего толком… Слушайте! — совсем рассердился генерал, — Вы думаете, я всегда буду для вас добрым дядькой? Ошибаетесь! Быстрее уточняйте обстановку у себя и докладывайте.

Была восстановлена связь со штабом дивизии. Афонов рассказал обо всем, что произошло, о ранении Веденеева, о положении возле форта — там бой еще идет, судьба наших парламентеров неизвестна, а немецкие все ждут генерала, да и деваться им некуда.

— Как Веденеев? — спросил Сердюк.

— Ничего опасного.

К утру были выловлены немцы-одиночки, прятавшиеся в лесу. На переднем крае восстановился порядок — командиры полков нацеливали свои штурмовые отряды на новые объекты атаки. Сердюк вызвал Афонова к себе. Тот прибыл скоро.

— Вот к чему привела вся эта дипломатия, рассусоливание с противником, — негодовал Афонов. — Помните, товарищ генерал, я возражал…

— Да, противник остается противником.

— Клянусь, если бы Веденеев не оказался раненым, я настаивал бы на расследовании этого дела прокуратурой. Повезло ему: ранен — прощается.

— Если виноват, и ранение не поможет.

— Вот именно. Погибли наши парламентеры, погибло немало людей в результате…

— О наших парламентерах ничего не известно, так ведь?

— Хорошего ждать не приходится. Предположим худшее, — говорил Афонов, бурно дыша. Он сбросил шинель и сел за стол, на котором лежала развернутая карта. — Итак, задача остается прежняя — овладеть вот этими кварталами Кенигсберга. Жаль, время потеряно. И все из-за демагогии. Воевать надо, а не словопрения устраивать с врагом. Сегодня придется наверстывать упущенное — задача недовыполнена.

Сердюк не спал ни минуты, устал за ночь, и ему не хотелось много разговаривать. Он подтвердил слова Афонова:

— Да, задача прежняя. И выполнение ее возлагаю на вас. Еду к форту.

— Товарищ генерал! — Афонов поднялся, он был великан рядом с Сердюком. — Если так, разрешите же мне довести это дело до конца. Штурм форта — моя линия с самого начала, а вы хотите сами…