— Есть, товарищ полковник! — Колчин хотел повернутьсу, Афонов удержал его.

— Обождите. Уж если пришли, поговорим. Довольны назначением?

— Не очень, товарищ полковник, — признался Колчин. Несмотря на резкость в словах, Афонов вызвал уважение: он был, несомненно, крепкого характера.

— Почему? — спросил он не строго, а с явной заинтересованностью.

— Я мечтал о другом… Готовился к работе разведчика в тылу немцев, был у партизан. Но обстоятельства помешали мне, товарищ полковник, — с той же искренностью пожалел Колчин.

— Вот как! Да вы, лейтенант… — и, не договорив, полковник пригласил к себе.

Вслед за Афоновым Колчин прошел в переднюю комнату. Дальше была другая комната, дверь закрыта не плотно, и Колчин увидел там обеденный стол, на котором стояли две бутылки вина, тарелки. Гарзавина прикрыла дверь и остановилась у косяка.

— Присаживайтесь, лейтенант, — Афонов указал Колчину на стул и сам сел напротив. Он смотрел в упор большими круглыми глазами. — Так вы же редкостный человек! Разведчики — храбрейшие из храбрых. Уважаю таких… Костя, две рюмки водки!

Шофер принес водку. Афонов высоко поднял рюмку в крепко сжатой руке.

— Война еще не кончилась. Пусть сбудется ваша мечта, лейтенант!

Выпили. Махнув рукой шоферу, Афонов повернулся к лейтенанту.

— Спешить вам сегодня некуда. Рассказывайте о себе и обо всем, что не секрет.

Боевой командир с орденами на груди, пышущий здоровьем, энергией, позабыв об ужине и своей гостье, просил рассказывать не «коротенько», как Веденеев, а подробно, и это пришлось Колчину по душе.

Он говорил, слегка волнуясь, потому что замечал пристальный взгляд Гарзавиной.

— Я верил, что могу сделать больше, но не в лагере для военнопленных, а в тылу врага, если пошлют. Когда я разыскал новый адрес матери и в письме от нее узнал, что оккупанты убили мою сестру, — работа в лагере опротивела, я возненавидел… Больше не подходил для этой работы. Подал рапорт…

Колчин не касался того, как его готовили, проверяли и перепроверяли, какое первое задание дали ему, переодетому в форму немецкого офицера. Но Афонов понимающе кивал головой. Можно представить всю сложность дела и опасность: один среди множества врагов.

— Чуточку везения к вашей смелости и находчивости, — сказал Афонов, — и задание выполнено, затем второе, третье. Вы, лейтенант, были бы уже майором. Да-а. Возможности колоссальные. А здесь, в политотделе, будете киснуть. Впрочем, многое зависит от вас. Выпадет случай отличиться — не откажетесь?

— Для дела готов, — ответил Колчин, вставая.

— Веденеев говорил вам о предстоящем?ꓺ — намекнул Афонов на посылку обер-лейтенанта с письмом немецкого генерала.

— Да.

— Ваше мнение?

— Воздержусь высказывать, товарищ полковник. Я новичок здесь. Но хорошо знаю, что распоряжение начальника…

— Приятно слышать, лейтенант.

Колчин простился по-военному. На улице было уже темно. Он шел к политотделу, думая об Афонове. Полковник склонен недооценивать работу в политотделе — «будешь киснуть там…» А кто такая Гарзавина? Лейтенант медицинской службы для Афонова просто Леночка. Вероятно, отец Гарзавиной и полковник Афонов — давние друзья, и она, молоденькая девушка, находится под заботливой опекой.

Инструкторы еще не показались, Веденеева тоже не было. Игнат Кузьмич читал письмо. Увидев Колчина, обрадовался.

— Вот объясните мне, товарищ лейтенант, такой факт. Раньше я получал письма от сына на седьмой или восьмой день, как написано. А это — на третий день. Думаю, он недалеко отсюда. Верно?

— Может быть, — ответил Колчин. — Хотя письма теперь доставляют самолетами. Быстрее.

— Доставка стала быстрее, это правда. Но ежели к Кенигсбергу стягивают много войска, то и часть, в которой служит мой Сергунька, сюда переброшена. Так полагаю.

Так Шабунину хотелось, и Колчин сказал:

— Непременно встретитесь со своим сыном, Игнат Кузьмич.

— Ой, хорошо бы! — подхватил Шабунин и прослезился. — Один он у меня, больше никого… Ужинать будем, товарищ лейтенант, или всех дождемся?

— Подождем, Игнат Кузьмич.

Колчин снял шинель, стянул сапоги и прилег на койку. Спать он не собирался — надо подумать о завтрашнем дне.

Утром разбудил Колчина громкий разговор, происходивший за дверью, в соседней комнате. Он различил голоса инструкторов политотдела, с которыми познакомился за ужином. Колчину стало неловко. Проспал дольше всех! Хотя это после бессонной ночи в дороге неудивительно, и все же он испытывал конфуз. Одеваясь, Колчин прислушивался, не о нем ли говорят за дверью.

— Пополнение, товарищ подполковник, — докладывал старший инструктор Веденееву, которого вчера вечером не тревожили из-за болезни. — Восемнадцать политработников из резерва политотдела армии и запасного полка.

— Распределим сегодня же. Прежде всего в полк Данилова, там особенно не хватает… — голос у Веденеева спокойный, уверенный. Приступ малярии прошел.

Другой инструктор докладывал о принятых в партию, помощник начальника по комсомолу — о принятых в комсомол. Они предлагали того-то выдвинуть на должность парторга полка, того-то представить к очередному званию — давно пора! Они называли фамилии, вспоминали боевые подвиги коммунистов, которых хорошо знали, о многих других важных делах говорили, и Колчин думал, что эго вот и есть самое главное, а предстоящая работа нового инструктора мало кого занимает.

— Штейнер вернулся, — докладывали Веденееву, — и немцев привел. Восемь человек во главе с фельдфебелем.

— Отлично! — весть эта заметно обрадовала Веденеева. — Где Штейнер?

— Пишет отчет. Обстоятельно описывает, все, как было.

Колчин почувствовал облегчение: на сегодня есть работа. Он открыл дверь, остановился, щелкнув каблуками.

Разговор тут закончился. Веденеев ушел в свою комнату. Шабунин возился с котелками.

— Давай без церемоний, — сказал Колчину помощник начальника политотдела по комсомолу, тоже молодой лейтенант. — Присаживайся к столу.

После завтрака Колчин продиктовал отчет Штейнера машинистке и постучался к Веденееву.

Хотя приступ и прошел, но цвет лица у подполковника был землистый, глаза ввалились. Он читал медленно, перекладывая страницы бледной, слегка дрожащей рукой.

— Отошлем это в политотдел армии, — Веденеев вернул отчет. — Что вы скажете о Штейнере?

— Надежен.

— Будем готовиться. Познакомьте Штейнера с Майселем.

«Познакомить можно, — подумал Колчин, — а вот сдружить — не в силах».

Он свел двух немцев, представил друг другу. Штейнер, низкорослый крепыш с простецкой улыбкой на открытом круглом лице, протянул Майселю руку. Такая бесцеремонность не понравилась обер-лейтенанту. Он вяло пожал руку и, рассматривая свои ногти, спросил:

— Перебежчик?

— Так точно, товарищ… — холодный тон смутил унтер-офицера.

— Боялся погибнуть или отрекся от прежних убеждений?

— Я не мог больше служить.

— Мне нужен смелый человек. Он должен выполнять мои приказы, — пояснил Майсель Колчину и посмотрел на унтер-офицера. — Вы согласны пойти со мной?

— Так точно, господин обер-лейтенант.

— Хорошо. Садитесь.

Они сели к столу, и Майсель стал выспрашивать, где шел унтер-офицер, что слышал о положении в Кенигсберге. Колчин наблюдал за ним, слушал точные, требовательные вопросы.

«Тот самый обер-лейтенант, или я ошибаюсь? — гадал Колчин. — Надо удостовериться».

В прошлом году, еще работая в лагере, Колчин по-своему изложил широко известную сказку о рыбаке и рыбке, наполовину по-немецки, и читал ее пленным; большинство их понимало, о ком говорилось в этой сказке.

Отослав Штейнера отдыхать, он предложил обер-лейтенанту:

— Хочу немножко позабавить вас. Вы очень строго разговаривали с унтер-офицером. Мне понятно: озабочены предстоящим. Нужно отвлечься на время.

— Я слушаю вас, дорогой Колшин.