— Ему удалось вас найти спустя столько лет? — удивился Оливер.

— Я тоже не могла поверить своим глазам. Я даже решила, что уснула вместе с девочками и вижу сон. «Арабелла, я пришел, чтобы спасти тебя от дракона», — прошептал он мне, глядя снизу вверх. Именно так он разговаривал со мной, когда мы были детьми и он приходил за мной к дому родителей, чтобы увлечь на поиски приключений. Помню, как я разрыдалась, сбежала по лестнице и бросилась в его объятия.

В глазах леди Сильверстоун стояли слезы и на мгновение Оливер увидел ее молодой, похожей на леди Лилиан, с распущенными волосами цвета меди, босой, в ночной сорочке.

— Не хочу утомлять вас историей о моем неудачном романе, — продолжила женщина. — Мир устал от Бовари и Карениных и не особо горжусь своими попытками добиться того, чтобы моя история отличалась от их, и тем, что надеялась на счастливый финал. Почти в течение года мы с Энтони тайно встречались. Он снял небольшую комнатенку в ближайшем селении, при том, что он едва сводил концы с концами. Энтони рассказывал, что после отъезда из нашего поместья он перепробовал множество занятий, но по-настоящему его привлекала лишь поэзия. Думаю, он и не мог делать ничего другого, будучи всегда настоящим романтиком и мечтателем. Вы можете себе представить: он был поэтом! Мой муж считал таких людей отбросами общества. Судя по всему, адрес ему дала моя сестра Кассандра, случайно встретившись с ним в Лондоне. В то время она была очень больна туберкулезом, знала, что умирает и хотела успокоить свою совесть, мучившую ее виной за то, что именно из-за нее мы тогда расстались. Лично я считаю, что она хотела причинить мне еще больше боли, так как прекрасно понимала, чем все может кончиться. Я всегда думала, что причиной ее действий была ревность. Энтони никогда не обращал на нее внимания, а Кассандра не выносила, если кто-нибудь игнорировал ее чары.

— Но что же произошло? Лорд Сильверстоун узнал о ваших встречах?

— Нет, — пробормотала она, покачав головой. — Во всяком случае, не сразу. Я до сих пор не знаю, что я такого сделала, чтобы Энтони снова исчез также внезапно, как и появился. Однажды днем, воспользовавшись тем, что муж находился в обществе своих друзей в библиотеке нашего дома, я побежала к нашему тайному убежищу, чтобы рассказать о том… что я в положении. Энтони часто пытался убедить меня бежать вместе с ним, чтобы мы начали новую совместную жизнь в далекой стране, но как я могла бросить Филис и Эвелин? Ведь они еще были совсем крошками. Я хотела рассказать ему обо всем, чтобы принять, наконец, окончательное решение, но так и не смогла этого сделать. Энтони не оказалось дома.

— И он никак не объяснил свой отъезд? — удивился Оливер. — Никому ничего не сказал, не оставил записки или инструкций для вас?

— Что он мог объяснить, мистер Сандерс? Я уже говорила вам, что Энтони уговаривал меня уехать вместе с ним, а я все отнекивалась и просила еще времени подумать. Полагаю, он просто устал ждать, прекрасно понимая к тому же, что мой муж никогда от меня не откажется. Просто и на этот раз судьбе не было угодно воссоединить нас.

К этому моменту леди Сильверстоун уже не могла сдерживать рыдания. Оливер молча сжал ее руку, не в силах подобрать слова утешения.

— В течение последующих месяцев я пыталась скрыть беременность, — едва слышно продолжила дама, — но невозможно столько времени обманывать мужа, особенно если он вдруг объявляется в твоей спальне спустя полгода после последнего визита. В конце концов, Фредерик заметил то, что я пыталась скрыть. Вы даже представить себе не можете, что за этим последовало… Предпочитаю сохранить эти воспоминания для себя, они слишком постыдны. Скажу лишь, что когда родился мой сын, мне не позволили даже взглянуть на него. Младенца отобрали, как только повитуха очистила его от крови и завернула в одеяльце. А я в слезах смотрела как моего малыша уносит на руках кучер. Мой муж приказал убрать ребенка с глаз долой, бросить его посреди дороги, отдать в приют — без разницы, главное, больше никогда его не видеть. Того человека, кучера, — леди Сильверстоун подняла взор на Оливера, — звали Джеймс Сандерс. Я так никогда и не смогла поговорить с ним о том, куда он дел ребенка. После родов я так ослабела, что почти месяц не вставала с постели, а встав, наконец, узнала, что мой муж определил кучера на работу в дом его знакомых и, разумеется, не сказал каких. Свою комнату я покинула лишь для участия в фарсе с похоронами в часовне Сильверстоунов, с помощью которых Фредерик хотел пресечь любые возможные сплетни насчет моей беременности.

— Вы говорите, фамилия кучера была Сандерс, — пробормотал Оливер. Несмотря на то, что он сидел, мир, казалось, закружился вокруг него. — Когда я подрос достаточно для того, чтобы заинтересоваться своим прошлым, я обратился к мистеру и миссис Джонсон, владельцам Ридингского приюта, в котором я вырос. Они рассказали, что не знают кем был оставивший меня джентльмен. Лишь когда миссис Джонсон спросила есть ли у меня фамилия, тот грустно посмотрел, вздохнул и ответил, что Сандерс. И исчез…

Как будто рассказа леди Сильверстоун было недостаточно, Оливер вдруг вспомнил, что Эйлиш сказала ему, когда только-только сообщила о своих способностях считывать воспоминания людей прикасаясь к ним руками. Когда она впервые коснулась пальцев Оливера, то увидела картинки из его прошлого, среди которых была и его плачущая из-за разлуки с новорожденным мать. В тот момент Оливер был слишком ослеплен любовными томлениями, чтобы задуматься над той информацией, так как, по сути, она не давала ничего нового — юноша и так знал, что он незаконнорожденный, нежеланный ребенок, сорняк. Но ему даже в голову не приходило, что два года спустя он сможет сложить вместе кусочки мозаики его прошлого. Все более ошарашенный с каждой минутой, он поднял голову и посмотрел на леди Сильверстоун. Комок в горле мешал говорить, впрочем, не было необходимости в словах. Женщина тихо добавила:

— Мой малыш родился 12 января 1880 года, в половину второго пополудни. Не знаю, сообщают ли в приютах подобную информацию, но…

Оливер сглотнул. Он едва слышно прошептал:

— Джонсоны сказали, что день рождения у меня 12 января. Именно в этот день меня привез незнакомец в карете.

Леди Сильверстоун прикрыла рот руками, по ее лицу текли слезы. Оливер молча смотрел на нее, пытаясь осознать услышанное. Наконец женщина не выдержала и бросилась ему на шею и крепко прижала к себе, словно пытаясь заполнить им пустоту внутри себя, образовавшуюся в день разлуки с единственным сыном.

Мисс Стирлинг запаздывала. Лайнел изо всех сил старался не смотреть каждую секунду на висящие над стойкой регистрации большие часы, чтобы не выдать своего нетерпения. Он слишком явно ощущал как переполняющие его эмоции начинают скручивать в узел все нутро, а дать возможность потенциальной добыче заметить его волнение было не самой лучшей стратегией.

Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, Лайнел снова повернулся в сторону бального зала опершись спиной на арку дверного проема. Оттуда он мог наблюдать за множеством танцующих под сверкающими хрустальными люстрами пар и за гостями, сидящими на установленных вдоль стен стульях. В глубине салона он заметил леди Лилиан, ныне — Лилиан Арчер, окруженную полудюжиной почтенных дам, которые без конца пожимали девушке руки и трепали ладошками за щеки. Новоиспеченная жена улыбалась всем вокруг, но Лайнел заметил, что она в смятении и, казалось, что лежащая у нее на плече рука Арчера весит целую тонну.

— Теперь уже слишком поздно ее спасать, не так ли? — вдруг услышал Лайнел.

Он так резко обернулся, что почувствовал резкую боль в шее. По лестнице только что спустилась мисс Стирлинг, вслед за ней струился шлейф платья из серебристого шелка, расшитого листьями из черного бархата. Единственным цветным пятном были алые губы, улыбавшиеся при виде его замешательства.