А после обеда, к удивлению Фурашова, который ждал новой схлестки, новых споров и думал в смуте и тревоге, как он может помочь Умнову, какой предпринять ход в защиту «Меркурия», события развернулись неожиданно просто и скоротечно.

В окно Фурашов видел — Янов прогуливался с Сергеевым по асфальтовой площадке. Высокий Сергеев уважительно, чуть склонив голову к Янову, слушает, что-то отвечает; нежаркое, осеннее солнце Шантарска ласково к ним; Янов даже снял фуражку — голова отблескивает, ветерок шевелит низкую скобочку волос, — то и дело лицо маршала оборачивается к Сергееву, и между ними — Фурашов поймал себя на этой мысли — полное взаимопонимание, полное единодушие. Откуда-то потягивало дымком, приятным, возбуждающим, — видно, горели листья, сухая трава. Что ж, пора осенняя, теперь пойдут жечь костры! Начштаба Валеев, верно, отдал распоряжение…

И эта мысль, и возбуждающий запах дымка шевельнули в памяти Фурашова то, что отложилось утром, что было совсем свежо. Да, Валеев, верно, отдал повсюду распоряжение о предзимней уборке территории, а в Шантарске, в городке, пошли дальше — объявили субботник. Отправляясь рано, чуть свет, сюда, на головную точку, Фурашов отметил: женщины, дети, свободные от службы солдаты, офицеры высыпали во дворы, на улицы — очищали проезжую часть, подметали тротуары, утепляли землю вокруг молодых посадок, сгребали наносы песка, палые листья; курились кострища в солдатском парке, в скверике у гостиницы, низкой кисеей висел дымок во дворах, переплывал улицы.

Начмед Сагалин, живший в одном доме с Фурашовым и вышедший почти вместе с ним в это утро, сказал, что сначала заскочит посмотрит организацию субботника, а уж после помчится на головную точку, на испытание. Фурашов вызвался подвезти его по дороге к госпиталю. На всей территории, прилегавшей к постройкам госпиталя, уже кипела бойкая работа, и седоватый Сагалин в сдержанном восхищении выдохнул:

— Ах да молодцы!

В двух-трех местах тоже курились костры, пестрое разноцветье одежд — женских, мужских — мешалось, переливалось среди молодых топольков и акаций.

Сагалин сошел у дороги, сказав, что подойдет к ближайшей группке людей — тут было человек пять женщин, они сгребали листья и мусор на очередной костер; когда машина подъехала, женщины, приостановив работу, смотрели и на вышедшего Сагалина, и на машину. И Фурашов среди этих женщин увидел Милосердову; в спортивном костюме, повязанная цветной косынкой, она словно в задумчивости опиралась на черенок новеньких грабель. Но и она, кажется, угадала его в машине, встрепенулась, разом ломая задумчивость, улыбаясь… Не зная, что делать — такой неожиданной оказалась эта встреча, — Фурашов никак не отреагировал, он просто не успел: машина проехала. Милосердова полувзмахнула рукой — подняла ее невысоко и вяло опустила, — и Фурашов, оглядываясь назад, испытывая безотчетную щемящую тоскливость, тоже вздернул руку, оборачиваясь всем корпусом на сиденье, тоже запоздало взмахнул…

Позади него теперь задвигались, говор, который нестройным гулом достигал Фурашова, оборвался, и, еще пока подсознательно догадываясь: явилось начальство, Фурашов, отсекая раздумья, обернулся. В зал вошли Янов, Умнов, Бондарин, Сергеев…

Кажется, Янов не утратил того доброго расположения, на какое настроился за обедом, — оглядел в сдержанной искристой веселости ряды, сказал:

— Что ж, продолжим, товарищи! Однако есть предложение. Мы уже до обеда выслушали и сторону главного конструктора, и сторону генерала Бондарина… Есть своя у каждой стороны логика. Но примирить их, а вернее, даже не так — не примирить, а выявить, в чьих доводах больше объективности, — тут нужны точные весы… — Он спять с улыбчивостью скользнул по рядам. — Вот и кажется, что, если дадим высказаться представителям полигона, послушаем их, думаю, мы и приблизимся к той самой объективности, сможем принять правильное решение. Возражений нет? С кого начнем, Георгий Владимирович? — Янов обернулся к Сергееву.

— Думаю, надо начать с испытателей, они непосредственно связаны с «Меркурием», кто же лучше их знает истинное состояние! — Крупные белые зубы Сергеева матово блеснули.

Выступали начальники отделов, испытатели, инженеры, одни говорили попространнее, разбирая и достоинства и недостатки комплекса, другие — коротко, четко формулировали свое отношение, однако все сходились на том, что пуски проводить, испытания не задерживать. Веселость, острое внимание к выступлениям, оживленность не выветривались у Янова: подавшись над столом вперед, слушая, он задавал наводящие и уточняющие вопросы, иногда, довольный, крутил головой, ерзал на стуле. И когда наступила заминка, — кажется, больше не было желающих, — реплику подал Бондарин:

— Ну вот, из «Меркурия» сделали конфетку! Может, товарищ маршал, все же вето нарушить, дать другим сказать?

Легко, добродушно Янов приподнял руку над столом:

— Потерпите, Петр Филатович! — И покрутил головой, как бы высматривая кого-то по рядам кресел. — Может, еще есть от полигона? Как, товарищи испытатели? Давайте!

Умнов, сидевший справа от маршала Янова, нагнулся к нему, что-то негромко сказал, и маршал оживленно кивнул и выпрямился на стуле, щурясь, остро глянул в глубь зала:

— Инженер-майор Гладышев присутствует здесь? Есть товарищ Гладышев?

— Так точно, товарищ маршал! Майор Гладышев…

Не оборачиваясь, Фурашов не видел, но почувствовал: где-то за его спиной из дальнего ряда поднялся Гладышев. Кое-кто на передних креслах оборачивался туда, назад; сухо морщась, оглянулся и Бондарин, и так, вполоборота, остался сидеть.

— У главного конструктора личная просьба, товарищ Гладышев, чтоб вы сказали. Ваше отношение… — Янов вдруг забеспокоился, больше щурясь, точно попристальнее стараясь разглядеть Гладышева. — Постойте! А мы ведь с вами знакомы! Не ошибаюсь?

— Так точно, знакомы, товарищ маршал!

— В самолете? В первый ракетный полк Фурашова летели? Знамя вручать… Ассистент при знамени? Лейтенант?

Теперь Фурашов обернулся, подхваченный вихрем чувств, и в зале началось общее движение, все оглядывались: волнение Янова словно передалось многим, наэлектризовав обстановку веселостью, оживлением, и Гладышев, оказавшись в центре внимания, улыбался смущенно, раскрасневшись, чувствуя, должно быть, себя неуютно, не в своей тарелке. Живо и влажно светившиеся глаза Янова выдавали размягченность, ненароком нашедшую душевность; он качнулся на стуле, точно возвращаясь к реальности:

— Что ж, вехи нашей военной жизни — растем, мужаем… Так вот, товарищ Гладышев, пожалуйста, слово вам!

Сдвинулись светловатые брови Гладышева, секунду-другую он помолчал, то ли пережидая, пока окончательно утихнет в зале, то ли собираясь с мыслями, и вдруг сказал, вскинув взгляд, в какой-то пришедшей решимости:

— Верю, товарищ маршал, в «Меркурий»!

— Верит! — мрачно буркнул Бондарин. — Удивляюсь, будто мы не на серьезном обсуждении, а на торге эмоциями.

Упрямость, мрачноватость тоже как бы легли на лицо Гладышева, кровь схлынула, и синеватый иней точно проступил возле раскрыльев носа.

— И эмоции — что ж, они есть… Но главное-то — вот четыре года я уже здесь, — главное все же в деле, в результатах.

— Так-так, товарищ Гладышев! — Янов, словно в каком-то ожидании, живо потер ладонью скобочку волос.

— Вот я и хочу сказать: в «Меркурии» заложен высокий современный технический потенциал. Это самое важное. Ошибки наведения — в допусках, аппаратура доказала свою надежность… Что еще? Самозапуск программы после «обморока» машины идеальный — просто ни одного сбоя! Еще? Еще надо проверять по программе. Не отступать. Будет, товарищ маршал, как говорят у нас, железно. Все, товарищ маршал.

Янов в прежней улыбчивости кивнул ему, разрешая сесть, прихлопывая ладонью по столу.

— По-моему, ясно! Испытания не останавливать, намеченные пуски проводить. Так, товарищи? — Янов повернулся к Сергееву и Умнову. — Когда? Срок?

— А чего откладывать в долгий ящик? — отозвался Умнов, поправив очки. — Давайте связываться с «Доном» — и на завтра, если они готовы.