— Вот предлагают, Сергей Александрович, посмотреть, что у вас нового в Медвежьих Горах…
Сергеев осекся и примолк, подумав, что ему не следует распространяться о том, что узнал от Бондарина, что сидело в нем, Сергееве, «болевым пунктом» и в чем он еще не разобрался сам, и оттого все время неотступно ощущал какую-то смуту, осадок на душе. Да, в тех своих размышлениях, которые заполонили его вчера по пути на аэродром и к которым он постоянно мысленно возвращался, он пока не находил нужной опоры, необходимого рычага.
— Что нового? — подхватил Умнов, не заметив «тактического хода» Сергеева. — Крутимся вот с Иваном Фомичом, как белки в колесе. Но с той разницей, что белки сами крутят колесо, а наше колесо крутят внешние силы — прилаживаться приходится, а это хуже… — Он сделал короткую передышку, должно быть, лишь перевел дыхание, вновь взорвался: — Смежники! Воюем… Томагавком бы, томагавком! Но покажем, покажем! Исполним указание Петра Филатовича — звонил!
Спустились по ступеням к тяжелым дверям в бункер — они неожиданно легко, бесшумно открылись, и вся группка оказалась на площадке. С мягким свистом, точно где-то стравили под давлением воздух, кабина лифта скользнула вниз. Умнов пропустил Сергеева в просторное прохладное помещение, залитое дневным светом, с непривычной, какой-то даже противоестественной тишиной. Оно было плотно заставлено аппаратурой: черно-муаровые шкафы вздыбились под высокий крашеный желтоватый потолок. И аппаратура Сергееву показалась тоже непривычной: панели с бесконечным множеством ячеек — глухие, без приборов, тумблеров, переключателей.
— Имитационный зал, — пояснил Умнов. — Здесь создаем обстановку, возможные варианты ракетных ударов противника. В общем, занимаемся теорией игр… математических. Предусмотрены разные варианты. А «Меркурий» — он видоизменен…
— Слышь, видоизменен, Георгий Владимирович! — с привычным смешком вставил Тарасенко. — К тому, какой он у вас, в Шантарске, добавлено еще столько же… Махина!
— Поклеп! — добродушно отмахнулся Умнов. — Сейчас проиграем. «Меркурий» должен разгадать любой предложенный вариант удара, выдать верное решение и реализовать его. — Умнов подошел к небольшому наклонному столику с панелями управления, нажал кнопку, сухо в микрофон отдал распоряжение: — Приготовиться к работе от имитатора.
Включился динамик громкой связи, и один за другим разноголосо, внакладку, зачастили доклады о готовности.
— Внимание! Аппаратура включена, программа задана, — строго сказал Умнов в микрофон, защелкал тумблерами на панели управления, нажал красную в гнезде кнопку.
В тишине, глухой, угнетающей, которая вновь разом схватилась тут, Сергеев неожиданно поймал себя на мысли: за те годы в Шантарске во всяких ситуациях оказывался, порой в безвыходных, вставал перед срывом, крушением — мог бы привыкнуть, относиться ко всему спокойнее, а вот все внутри сжалось, напряглось. Даже почувствовал — ноги задеревенели, когда Умнов, тоже молча, подвел его к узкому экрану с цепочкой небольших оконцев. Сергеев было начал читать разноцветные надписи над оконцами и вздрогнул: густой голос торжественно объявил:
— Программа прошла!
И сразу же высветилось несколько оконцев, и рядом, подступая к Сергееву, с несдерживаемым оживлением Умнов сказал:
— Вот анализ задачи, Георгий Владимирович, он точный, безошибочный. А здесь — решение комплекса, тоже верное! Словом, в реальной обстановке наши антиракеты уже пошли бы…
— Прав Петр Филатович — отстал! — искренне признался Сергеев, теперь мягчея, представляя весь смысл того «серьезного шага вперед», о котором помянул днем Тарасенко.
— Еще не то покажем! — в веселом расположении заявил Умнов. — Но… сюрприз!
Поздно вечером они приехали все вместе в городок. У Сергеева еще было все свежо перед глазами, все увиденное, действительно важное и удивительное. Позднее там, в зале имитационной аппаратуры, проиграли многие задачи, и «Меркурий» разгадывал их, выдавал решения. После, в подземном классе, Умнов на доске, чертя мелом фигуры, формулы, увлеченно объяснял принципы и секреты «нового шага» в «Меркурии». За узенькими столиками, совсем как ученики, сидели лишь двое — Сергеев и Тарасенко…
«Сюрприз» приспел только к вечеру: объявили тревогу, и Сергеев, успокоенный, забывший уже, что его еще ждал «сюрприз», в недоумении стал оглядываться то на Тарасенко, то на Умнова.
— Ну что ж, сюрприз, Георгий Владимирович… — откладывая мел на бортик доски, сказал Умнов. — Пойдет реальная ракета с усложненной боевой задачей. Посмотрим! Правда, «Меркурий» должен только решить задачу, а вот послать навстречу… этого не будет…
Что ж, ракета пошла. И «Меркурий» решил задачу, ракета же после самоликвидировалась.
…В квартирке главного конструктора, по-холостяцки обставленной, был сервирован стол для ужина: белые салфетки прикрывали расставленную в тарелках еду. Умнов, пригласив помыть руки, потянул к столу, пошутил мрачно, хотя и старался облечь все смешком:
— Не хлебом единым, как говорят, жив человек! Однако пока живы…
— Нет, слышь! — подхватил невысокий щуплый Тарасенко, тоже видно, возбужденный встречей. — Чего о завтрашнем дне, Сергей Александрович? На «генерал-лейтенанта», знаю, представление послано, а там и «генерал-полковник»!
Умнов взмахнул вяло рукой, в глазах сверкнула мгновенная возбужденная горячность.
— Какой там «генерал-полковник»! То бились со «Щитом», теперь назревает, кажется, новая вводная.
— Закалка — великое дело, да еще солдатская! — с готовностью отозвался Сергеев, надеясь на том и закончить разговор.
Покосившись и словно поняв нежелание Сергеева продолжать эту тему, Умнов легко согласился:
— Тогда — ужин и спать! Завтра Иван Фомич вот охоту обещает. Так?
— Будет ли дичь, не гарантирую, а кислород и красоты Медвежьих Гор — точно! — добродушно отшутился Тарасенко.
Еще по-темному Сергеев занял засидку. После, уже при свете, разобрался: сидел в карликовом кусте ельника, расчищенном внизу от веток, — получился довольно удобный шатер. На земле мягкий лапник, — видимо, как раз те срубленные нижние ветки; остро, возбуждающе пахло хвоей, пресной сыростью близкой воды и толокняным, мучным духом уже прогретой парной земли.
Где-то справа егерь усадил Умнова, слева — Тарасенко. Егерь, крупный и грузный, с тыквенно-круглым выпиравшим животом, с орлиным крючковатым носом, в полувоенной защитной форме, куривший на ходу сигарету в длинном мундштуке, подвижный и скорый, несмотря на рост и грузность, возвращаясь от Тарасенко, которого устраивал последним, пускал на воду подсадных, — как он называл, крякух. Где-то словно бы внизу, под ярком, впереди Сергеева, булькнул груз, невидимая вода шумно всплеснулась от ринувшейся на нее подсадной, испуганно-протяжный вскрик утки заглушил всплеск воды. Однако, ощутив свою родную стихию, успокаиваясь, утка добродушно, удовлетворенно, сама с собой переговариваясь, коротко и торопливо закрякала, плескаясь к окатываясь водой.
Из темени, шагая на подъем, явилась полная фигура егеря.
— Крякуха перед вами прямо, — сказал он, — скоро увидите.
И пошел, должно быть к Умнову, гулко оттопывая; металлически жестко скрежетала куртка, цепляясь за ветки кустов, в плетеном садке переговаривались не высаженные еще подсадные.
Вскоре освоившись, обвыкнув, Сергеев вглядывался в темень, сжимая ружье-двустволку, которую вручил ему генерал Тарасенко, ощущал ладонями прохладу вороненой гладкой стали, она успокаивала, и, пожалуй, лишь это ощущение в обволакивающей темени, особо вязкой в эти минуты перед рассветом, в сторожкой тишине, готовой, кажется, вот-вот лопнуть, взорваться, — лишь это ощущение давало ему реальное представление, что он забрался далеко от Москвы, еще дальше от дома, от Шантарска, ни с того ни с сего — на охоту.
Сергееву казалось, что все на земле заглохло, замерло, словно в каменной пустыне. И вдруг в какой-то самый неожиданный миг темень дрогнула, и тотчас впереди посветлело: чернота разбавилась жиденькой зеленоватостью. Он с удивлением обнаружил: зоревая полоска, точно полынья, разошлась, расширилась, засветившись голубеющей чистотой, напряженным зрением отметил впереди воду — застывшую свинцовую гладь перед черной глухой стеной, должно быть, камыша. Подсадную он не увидел: то ли утка затихла у самого берега, в маслянистой черноте, то ли заплыла в камыши. Он успел лишь об этом подумать, как темная неясная тень перечеркнула голубеющую полоску зари и знакомый упругий свист крыльев рассек тишину… Селезень! Всполошно, точно со сна, срывая голос, закрякала подсадная, судорога пошла по глади воды, в ответ раз-другой простуженно, со степенным превосходством, уже где-то далеко, над камышами, отозвался селезень. Невольно, движимый теперь проснувшимся азартом, Сергеев весь подался в засидке вперед, радуясь тому, что лопнула тишина, началась заря, начался день, жизнь!..