Теперь, пока Милосердова в эти секунды справлялась со своим состоянием, Лидия Ксаверьевна, глядя на нее, сидевшую рядом, сжавшуюся в комок, поняла не столько сознанием, сколько чутьем — сейчас что-то должно произойти, вероятно значительное, важное, что, пожалуй, изменит в корне их отношения. И Лидия Ксаверьевна с интересом ждала этого, не желая ненароком спугнуть состояние Милосердовой.

— Извините, Лидия Ксаверьевна, — сказала наконец Милосердова, — мою слабость извините… — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, растянутой. — Вы так сказали, с чувством, проникновенно, и вот… — Она опять примолкла, справляясь со своим состоянием. — Вроде бы обычные слова, слова о деле — чего, казалось бы? А я еле усидела, чуть не разрыдалась. Еще бы немного… Взгляд Милосердовой был напряженным, чуть приподнялись, изогнувшись, тонкие брови, влажная мягкость еще не улетучилась из глаз.

— Не могу я, не могу больше, — выдавила она с трудом, с болью, не шевельнув ни одним мускулом лица, и повернулась к Лидии Ксаверьевне: — Где взять сил, чтоб дальше так держаться? Вот все и наплыло! Живу, а как? Только называется…

— Что с вами?.. Что, голубушка?.. Ну-ка вот что, может быть, вместе разберемся? — уговаривала Лидия Ксаверьевна, обняв за вздрагивающие плечи Милосердову.

— Да нет, так… Прошлое. Что было, того уже нет. Только уважение к человеку, а было…

— Уважение — тоже великое дело! — отозвалась Лидия Ксаверьевна. — В нашем возрасте особенно… Я сейчас водички вам!

На столике стоял графин с водой. Лидия Ксаверьевна поспешила к нему.

Валеев подъехал без пятнадцати три. Его светлую «Волгу» Максим, сидевший за домашним заданием, увидел в окно, как только она остановилась у калитки. Он давно поджидал ее и, решительно сгребая тетрадки и книжки со стола, заталкивая их в портфель, крикнул Лидии Ксаверьевне, возившейся на кухне, так громко, будто сообщал о чем-то диковинном, поразительном:

— Мама, Федор Андреевич приехал! Давай быстрей!

Закрыть портфель, бросить его на диван в столовой было делом секундным. На пороге кухни он появился — Лидия Ксаверьевна еще вытирала руки.

— Мама, не может же генерал нас ждать, — строго и резонно рассудил он. Лидию Ксаверьевну всегда удивляла в сыне недетская, взрослая рассудительность, и сейчас, радуясь этому, улыбнувшись внутренне и вместе с тем стараясь не выдать себя, сохранить серьезность, торопливо откликнулась:

— Сейчас, сейчас, Максим!

Она сознательно подчеркнула эту свою серьезность отношения к нему, назвав сына строгим, а не каким-нибудь, как могла бы, уменьшительным именем.

Встретил их Валеев возле калитки. Невысокий, но упругий, плотный, весь черный, смуглый по-восточному; теперь, когда на нем генеральская светлая тужурка, чернота, смуглость оттенялись резко.

— Самолет на подходе, минут пятнадцать еще, — сказал он. — Как раз и приедем. — Он открыл заднюю дверцу, помог сесть Лидии Ксаверьевне. Максим проворно юркнул сам.

В машине, полуобернувшись к Лидии Ксаверьевне, положив широкую, тоже загорелую, оливковую руку на спинку сиденья, Валеев заговорил как раз об утренней передаче, о договоренности Советского правительства и правительства США. Лидия Ксаверьевна напряглась, стараясь слушать его, не пропустить неторопливые валеевские определения, что это «новая веха», «событие, определяющее многое», однако воспринимала слова поверхностно — они словно оседали где-то в ушах, наталкивались на незримый барьер и не доходили до сознания. То состояние тревоги, возникшее еще утром, после примолкшее, сглаженное дневными заботами, вновь неодолимо открылось. Ей казалось, что оно выветрилось, отошло на задний план, особенно после разговора с Милосердовой; Лидия Ксаверьевна потом, уйдя из Дома офицеров, расставшись у поворота с Милосердовой — той надо было идти на работу, в свою лабораторию, — думала только о судьбе, о нелегкой доле, выпавшей этой женщине. Там, в гримерной, Милосердова с облегчением, с легкостью, окрашенной какой-то внутренней болью, словно доставлявшей ей самой известную радость, — и она еще красивее была в этой боли, — рассказывала и рассказывала о себе, шаг за шагом, деталь за деталью…

Теперь затеянный Валеевым разговор вновь вернул ее против воли к тому прежнему утреннему состоянию: беспокойство, тревога всплыли острее, усилились, и Лидия Ксаверьевна, слушая Валеева, его размеренные фразы, вновь пыталась безуспешно разобраться в этом состоянии — откуда и почему оно?

— Вот и задержали Георгия Владимировича в столице, — шевельнулся на переднем сиденье Валеев, — думаю, по этой же причине.

— Да-да! — подхватила Лидия Ксаверьевна, сознавая, что молчание ее уже граничит с неприличием. — Поэтому задержали. Он звонил, сказал не прямо: мол, должны передать что-то по радио — поймете!

— Совершенно верно! Я уж так, Лидия Ксаверьевна, состорожничал! Заявление тоже слушал. Сразу позвонили Моренов и Фурашов; выходит, и они догадались. Думаю, роль Георгия Владимировича в этом будет немалая.

— Хорошо, что возвращается… — другим тоном, тихо проговорила Лидия Ксаверьевна, выдавая то сокровенное, что явилось ей сейчас: почему-то представилось вдруг важным, что Егор возвращается, прилетает домой, хотя она совершенно не отдавала себе отчета, почему это было важным. Быть может, шевельнулась смутная надежда: вот Егор приедет — и все тотчас отступит, канет в пропасть ее состояние. И она призналась: — Какая-то тревога, Федор Андреевич… Сама не знаю.

Валеев не нашелся сразу, что ответить, молчал с минуту, насупив темные, лаково лоснившиеся брови. Да, он молчал, застигнутый врасплох, думая невольно о женской интуиции. Собираясь на аэродром, он позвонил дежурному по полетам, чтоб окончательно уточнить время прилета, и тот сообщил, что самолет на подходе, однако «ноль первому» неважно, сердце вроде беспокоит, мол, командир экипажа передает «личные наблюдения»: «ноль первый» попросил из аптечки валидол… «Ноль первый» — генерал Сергеев, и Валеев, закончив разговор с дежурным, позвонил в госпиталь, распорядился, чтоб на всякий случай выслали санитарную машину на аэродром. Начальнику госпиталя сказал:

— Машину пусть поставят недалеко, но и не на глазах, — может, и не понадобится.

— Понял, ясно, — с готовностью ответил начальник госпиталя.

Сделав такие распоряжения, Валеев, однако, тогда же решил не говорить ничего Лидии Ксаверьевне, резонно подумав: авось все обойдется. Теперь же, после признания Лидии Ксаверьевны, он усомнился: так ли, верно ли сделал, не сказав ей ничего?

Почувствовав, что молчание затянулось, Валеев, стараясь придать своему голосу оживление и бодрость, поводя крепкими плечами, сказал:

— Думаю, Лидия Ксаверьевна, для тревог оснований нет. Вот сейчас встретим Георгия Владимировича — и все развеется, успокоится, войдет в свою колею. Да и мы его ждем, — Валеев слегка, чтоб не переступить за грань, улыбнулся, — как пророка! Дел накопилось…

— Дела у вас, кажется, никогда не переводятся, — чтоб поддержать разговор, отозвалась Лидия Ксаверьевна: она, занятая своим, не уловила валеевского минутного сомнения, не догадалась, что́ он утаил от нее.

Шумно вздохнув, будто в груди у него напряглись и сжались мехи, Валеев сказал:

— Ох, догадываюсь, Лидия Ксаверьевна, теперь новая в них определится струя! Не легче — труднее будет!

Сидевший до этого момента молча Максим, ростом обещавший пойти в отца, а лицом, чертами, схожий с матерью, такой же светлобровый, чуть скуластый, с небольшим мягким носом, но, как и отец, порывистый, быстрый, звонко возвестил:

— Вижу самолет! Вон, точно над горизонтом, левее «колбасы»… Видите?

Самолет действительно показался, будто довольно отчетливая клякса на бледной сини неба, левее полосатого, легко полоскавшегося на ветру конуса.

Было душно, каленый жар наносило волнами из глубин степи, уходившей за горизонт, и в этом жаре, солнечном нещадном блеске сейчас, в конце апреля, улавливались истончавшиеся запахи трав, засыхавших на корню.