Молчал Садык Тулекпаев, ошарашенный новостью, не зная, как ее воспринять. Озадаченность скользнула по угластому лицу Ненашева и как бы стянула к переносью брови.

— Вижу, предложение не очень по душе? Что ж, скажите в парткоме, найдут другого.

И будто забыв о нем, Садыке Тулекпаеве, зашагал к железно обитой двери купеляционного цеха, и Садык, во взвихренности, сознавая теперь, что произошла нелепость, что должен остановить, крикнуть Ненашеву — не так все директор понял, уже дернулся, однако Ненашев скользнул мимо охранника в цех. На столбе, в репродукторе, оборвалась какая-то негромкая, бередившая слух музыка, и голос — густой, будто спрессованный морозом, заговорил, роняя слова в самое сердце:

— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. От Советского Информбюро. В последний час…

Голос диктора, уверенный, пружинящий, называл фамилии генералов, армии, освобожденные города, перечисляя трофеи, и Садык Тулекпаев, чувствуя, что в него вступило сейчас что-то огромное, распиравшее, беспокойное, будто подхваченный порывом ветра, всплеснув руками: «Ай, ай, пустой башка! Совсем пустой…» — бросился, разметая снег, напрямую к прокопченному зданию заводоуправления.

Они вдвоем — Кунанбаев и Андрей Макарычев — уезжали из ватержакетного цеха. Еще перед обедом Кунанбаев, заглянув в кабинет Макарычева, спросив в удивлении: «Ты один?» — вошел в пальто, держа шапку в руке, и Андрей тотчас уловил, что директор комбината не на шутку чем-то встревожен: знакомо, как бы в трудном усилии сводились и разводились жгуче-блестящие, окладистые брови; в осторожности присел на краешек стула. Андрей молчал, полагая, что Кунанбаев сам все скажет, — и тот подсознательно побарабанил пальцами по столу.

— Только что звонил Мулдагаленов и от имени Белогостева сказал: «Знаем, неймется вам с «Новой», с «англичанкой», — прекратите отсебятину, а если не поймете, — на бюро разъясним». Вот так… — шевельнулся Кунанбаев, будто вновь его коснулось пережитое, неприятное. — В общем, Куропавина нет, и шишки принимать нам вдвоем.

— Так, так… — непроизвольно вырвалось у Андрея Макарычева, и он подумал: «Белогостев решительно «закладывает руль», торопится переломить», скорее автоматически спросил: — А ты куда, Кумаш Ахметович? Гляжу, одет!

— На свинцовый завод, цех купеляции посмотреть: что-то там с «доре» — выход металла малый. Ненашев звонил.

— Вот и поедем вместе! Не возражаешь? Кстати, и посмотрим, как дела с «англичанкой».

— Чего смотреть? Видишь, как поворачивается. Свертывать, выходит, придется…

— Э, не те слова! А шишки, Кумаш, дорогой, не привыкать, примем! Вот явится Михал Васильевич из Москвы…

— Месяц почти нету.

— Вот потому со дня на день, гляди, и явится.

…Вместе с присоединившимися Ненашевым и Цапиным в сумрачной глубине цеха, позади второй печи, осмотрели вырытый котлован под фундамент «англичанки», огороженный каким-то бросовым металлом, потом в застекленной конторке, где было сравнительно тихо и можно разговаривать, начальник цеха Цапин, разложив на столике чертежи, подробно разъяснил расчетные параметры печи. Андрей Макарычев был в каком-то неостуженном, добром настроении: что ж, затраты на возведение «англичанки» невелики, за полгода ее можно поставить, роль ее бесспорна и в тех неизбежных случаях, когда одна из основных печей должна останавливаться на профилактику, — чистить и ремонтировать под и огнеупорную «исподнюю» рубашку.

— Да это прямой резон — и не доказать правоту? — с взрывной непосредственностью сорвалось у него, и он в смешной простоте покрутил головой, остановил взгляд на Кунанбаеве. Тот промолчал, а Цапин, с глубоко провалившимися щеками, поводив мосластым кадыком, сказал:

— Резон есть… Так ить чья сильнее, та и правее!

— Вот-вот, — смуро отозвался Кунанбаев и поднялся.

— Но есть и другая, Пахомыч, пословица: хоть в Орду, так пойду! — не сдавался Макарычев, в настойчивой веселости взглянув на Цапина, и тоже поднялся.

Смена закончилась. Часть рабочих, верно, уже ушла, позднее уходили горновые, задержавшись, чтоб передать печь сменщикам, и так вышло, что, проходя через распахнутые ворота, переступая через вылуженные до никелированности рельсы, группка начальства столкнулась со старшим горновым Макарычевым. Здороваясь за руку, Кунанбаев тут, на границе сумеречи цеха и дневного света, отметил, что не ошибся, сделав вывод о переменах у мастера, увидев его, когда входили в цех, в дымной мгле на горновой площадке. Тогда горновые, реденько толпясь на огороженной площадке, разбивали длинной шуровкой лётку бебикессона, собираясь выпустить последнюю порцию огненно-расплавленного веркблея. От ударов ломика остаточные корявые наплывы металла в желобе выплескивали уже угасавшие языки пламени, и фиолетово-жаркие тени скользили по бурым, ожженным лицам горновых. На площадке Кунанбаев еще издали увидел Федора Макарычева — старший горновой, весь подавшись вперед, держась рукой в брезентовой рукавице за перекладину железной изгороди, следил, как разбивали лётку помощники. Почудилось: исхудал мастер, глаза запали в орбитах крупноносого, задубленно-черного лица; шевельнулось у Кунанбаева: «Зима тоже печать оставила — сутками, без смены у ватержакетов».

Теперь и впрямь отметил: лицо поусохло, на нем утомленность, неистребимая, глубокая, как колодезная бездонность, печаль, тускло глядели большие темные глаза, — вывод отозвался болью у Кунанбаева, подумал, что судьба не пощадила, не обошла старого мастера своими злыми метинами: убит сын Василий, старший, Костя, где-то сгинул в военной безвестности, не отзывался, — и, сразу же приметив рядом с горновым худого, рослого, в породу Макарычевых, паренька, Кунанбаев, задержав сухую, жилистую руку, спросил в душевном приливе:

— Здоровье-то терпимо, Федор Пантелеевич?

— Ничё. Какое есть, — без подъема, скорее даже мрачновато отозвался Макарычев и, возможно, уловив неловкость, мягче добавил: — Не займешь ить?

Глаза и лицо нисколько не оживились, точно бы он продолжал жить своими внутренними, прочными заботами, изменить которые, казалось, ничто не могло, они поселились навечно.

Рыжеватые брови директора свинцового завода Ненашева вскинулись, сморщив гармошчато кожу на лбу, бодро, как бы желая переломить атмосферу, сказал:

— Не один теперь, Федор Пантелеевич, вон подмога! Самый меньшой подался в рабочий класс… Только, ядрена корень, в рудник стебанул!

— Оно, конешно, подмога… — неопределенно, с хрипотцой протянул Федор Пантелеевич, чуть повел головой в войлочной, издырявленной огненной окалиной шляпе на Гошку, солидно и молчаливо державшегося. Заскочил он к отцу прямо после рудника, не заходя домой, — уговорились: сбегать на лыжах, пострелять рябчиков.

Глаза Кунанбаева пообвыкли, и он заметил под нижними веками мастера прозрачные водянистые натеки, они проступали сквозь окальную пыль, въевшуюся в кожу, — сердце, должно, сдает, не выдерживает перегрузок… Или недоедание сказывается?

— А как… с питанием, голодно, Федор Пантелеевич? — сорвалось у Кунанбаева, и он осек себя: «Спрашиваешь, будто не знаешь!» И с искренним побуждением, мелькнувшим у него, обернулся, отыскивая взглядом директора завода, — Ненашев стоял рядом с Андреем Макарычевым. — Дмитрий Николаевич, есть ведь резервы продуктов — мука, масло, повидло? Поддержать бы ударные наши силы, вот Федора Пантелеевича… так сказать, не духовной пищей!

— Сделаем! Справедливо! — Ненашев согласился легко, будто сам давно вынашивал эту идею.

Чуть дрогнул какой-то свет в глубине глаз Федора Пантелеевича, и будто морозец выдавился сквозь кожу бурого лица, оно больше построжело, угнул голову, словно не хотел, чтобы глядели в его глаза. И Кунанбаев в этот момент почувствовал недоброе и вместе с тем какую-то еще не осознанную неловкость: что-то должно было произойти. В возникшей заминке голос Ненашева прозвучал неожиданно бодро:

— Завтра перед сменой заходите, Федор Пантелеевич!