Весь в невольном напряжении, обостренно воспринимая каждое слово Сталина, улавливая интонацию его четкого, хотя и негромкого голоса, Куропавин ждал — тот может обратиться к нему, задать вопрос. Теперь, освоившись в затененности кабинета, он угадывал многих, кто сидел, — одних знал по портретам, других — по мимолетному личному общению. Видел и Охримова — сутуловатого, скрестившего костистые пальцы над столом. Рядом как бы кожей чувствовал приглушенное, короткое дыхание Кунанбаева, его, верно, такую же, как у Куропавина, завороженность, напряженную готовность к возможным и неожиданным вопросам; наискосок в поле зрения попадал и профиль Белогостева — закаменелым, неживым выглядело его лицо, на нем нелепо легли краски: густая малиновость оттекла к подбородку, сбилась на шее, за поросшими мочками ушей, а от носа к вискам, ниже глаз, — широкая белая полоса, будто там кожа смерзлась, омертвела; щеки, всегда полные, налитые, опали, очертились подглазья. Куропавин почувствовал щемление сердца, жалость к Белогостеву: видно, ломалась, рушилась в нем какая-то своя крепость, своя нравственная опора, а сделать шаг, открыто сбросить прежний груз, признать, что нес его ошибочно и бесцельно, — поздно, оттого, верно, вершилось в нем мучительное и болезненное.

И Куропавину на память пришел тот вечер, когда, вернувшись к гостинице, они вместе с поджидавшим у подъезда Кунанбаевым явились в номер Белогостева. В полудомашнем одеянии — во фланелевой мягкой рубашке с раскрытым воротом, в просторных тапочках, тот что-то записывал в узкий длинный блокнот и закрыл его, как только Куропавин с Кунанбаевым вошли; будто оберегаясь от холодной струи воздуха, какая влилась в номер вместе с ними, застегнул верхнюю пуговицу клетчато-зеленой рубашки. Предложил, дождавшись, пока разделись, чаю из термоса, был неестественным, суетливым, и Куропавин в простосердечии подумал: вынужденная прелюдия перед каким-то ходом, и не ошибся. Схлебнув с блюдечка чай, Белогостев потянулся к папке, лежавшей на кровати, раскрыл ее, стараясь, чтоб вышло шутливо, сказал:

— Вот обошел вас, не познакомил со справкой обкома… Но работаем без тайн! Была дорога, после, думал, здесь, в Москве, удастся показать, но сами видели — быка за рога, как говорится, взял Охримов. Так что пейте чай и читайте!

Они читали, и Белогостев, делая вид, что не торопит, будто ему все равно, как они ко всему отнесутся, терпеливо ждал, отхлебывая, смакуя чай, посасывая мелкие, с горошину, наколотые кусочки сахару, выпячивая в удовольствии полные губы. В справке все было объективным: подсчитаны сырьевая база рудников, мощности свинцового завода, всех служб, возможное развитие в условиях военного времени, даже помянуты и шахта «Новая», и печь «англичанка», а после шло весьма доказательное объяснение: почему можно — и то с трудом — удержать прежний уровень и добычи руды, и производства свинца, не говоря уже о «выдвигаемых нереальных проектах»: нет рабочей силы, взяты на фронт многие категории специалистов, упала производительность труда, — все в цифрах, в процентах… В конце, как ни корежил его, родившись, протест против «объективности», открытой, выставлявшейся напоказ, все же подумал: «А ведь не попрешь так просто, — все прилажено, притерто. Не откажешь Белогостеву — старый аппаратчик, научился «сбивать масло», сводить концы с концами, гляди, такая доказательность возымеет силу…» И вслед за тем, откладывая справку на стол, сказал, стараясь поддержать шутливый тон, каким встретил их Белогостев:

— Все правильно! Комар носа не подточит. Но ведь, Александр Ионович, под лежачий камень вода не течет, — делать надо! Дайте нам инициативу, потом спросите!

— Ишь ты, потом!.. А голову с плеч вместе снимут, или знаете, что раньше «коса справедливости» пройдется по обкому?

— Волков бояться — в лес не ходить, известно! — поддержал Кунанбаев тихо и веско.

— Но и ходить с голыми руками… не дети, — понимаете!

— Кстати, — Куропавин, вспомнив, подумал, что это окажется веским аргументом. — Забыл сказать, поставить в известность обком: возвращаясь из Москвы, завернул эшелон эвакуированных в Свинцовогорск. Говорил с людьми — пусть женщины, старики, — работать будут, учить станем нужным профессиям…

— И тут самоуправство! — ерзанул, как от укуса осы, Белогостев и поднялся. — Вижу, без бюро обкома не обойтись! И терпенью наступает конец.

Разговор после этого смялся: атмосфера, едва наметившаяся начальным, будто доверительным и шутливым тоном Белогостева, рухнула, и Куропавин с Кунанбаевым вскоре ушли.

Теперь, отвлекшись этим воспоминанием, должно быть, на какое-то короткое время заглядевшись на лицо Белогостева, Куропавин не заметил, как поднялся со своего места Сталин, — увидел уже, как он неспешно прошел вдоль стола, направляясь сюда, где сидели они, — легкие сапоги и ковровая дорожка скрадывали шаги; трубку во рту держал у основания тремя пальцами. Остановившись, не дойдя всего с метр до Белогостева, затянулся, пыхнул дымом и, слегка поведя головой назад, к сидевшим во главе стола членам Политбюро, как бы приглашая их в свидетели, спросил все так же негромко:

— Вы нас поняли, товарищ Белогостев?

Вздымаясь со стула, теперь только поняв, что надо было раньше встать, Белогостев, бурячно облившись, будто та краска, скопившаяся у подбородка и на шее, мигом разлилась под кожей, сказал пресечно:

— Понял, товарищ Сталин.

Сталин сквозь редкое, не истаявшее облачко дыма смотрел на него, скосив брови, — левая выше, правая — ниже.

— До свиданья. Вы с товарищем Кунанбаевым свободны, а вы, товарищ Куропавин, задержитесь, пожалуйста.

Теперь и Куропавин в каком-то враз опалившем его предчувствии, затормозившем только что живо и открыто все воспринимавшее сознание на одной игольчатой мысли — зачем его одного оставляют? — тоже поднялся, однако Сталин заметно мягче сказал, подходя плавно к столу:

— Нет-нет, вы сидите, товарищ Куропавин!

И, уже не обращая внимания, сел ли Куропавин или нет, верно, затягивая время, чтоб Белогостев и Кунанбаев ушли из кабинета, Сталин опять неслышно прошел к торцу стола, и, должно быть, это был выверенный маневр: одновременно позади Куропавина чуть щелкнула закрывшаяся дверь кабинета и Сталин впереди, возле угла, повернулся неуловимо и остановился. Держал чуть отстраненно на уровне груди в отведенной руке трубку, не курил, и заговорил негромко, не напрягая нисколько голоса, даже будто в нем чувствовалась сознательная расслабленность, доверительность.

— Мы знаем, товарищ Куропавин, ваше несчастье и ваше желание. К сожалению, вы не одиноки. И тут нужно мужество… — Голос его при этом чуть еще притушился и на секунду замер, будто не хватило сил, а когда Сталин вновь заговорил, импульсивность и наполненность голоса опять были ровными, но теперь в нем еле приметно зазвучали внутренняя воля и твердость. — Мы вас, товарищ Куропавин, знаем как серьезного партийного работника, а товарищи, — Сталин, не шевельнувшись, лишь подал слегка руку с трубкой справа налево, — считают, что вы крепчайшего сплава партийный работник. Так вот… На местах, в руководстве хозяйством в такую ответственную пору нужны люди активные и прочные, как сплав, не жалеющие сил и, если надо, жизни. — Опять умолкнув, но теперь уже на достаточно пафосной ноте, Сталин пошел сюда, где сидел Куропавин, и, чутьем угадывая, что и его, Куропавина, присутствие тут сейчас должно завершиться, он поднялся, и Сталин подошел близко, коротко курнув трубку, открыто сквозь усталость и боль, гнездившиеся в глубине глаз, какие он, пожалуй, хотел скрыть, но не мог, смотрел на Куропавина, и он как бы уже издалека услышал слова: — А если придет время, потребуется, — позовем и на фронт, не постесняемся. А с сыном наведем справки… До свидания, товарищ Куропавин.

Кивнул аккуратно остриженной жестковолосой с засеребрившимися на черни волос висками головой, подал руку — она была теплой, нагретой от трубки.

Только оказавшись в приемной, увидев за большим и сверкавшим столом, слева от которого на приставном столике горбатилось множество телефонных аппаратов, невысокую осанистую фигуру Поскребышева, взглянувшего пронзительно-твердо из-под ковано-выпуклых, отяжеленных надбровий, Куропавин в еще несхлынувшей взбудораженности понял: решение, которое в муках выстрадал и принял, лопнуло, ему не суждено сбыться. И тотчас в глуби души заныло, хрупнуло, будто оборвалась тончайшая, с волосок, жилка, и отозвалось в затылке: что, что дальше будет? Рамки, в какие тебя поставили, — хуже не бывает!..