— Сегодня разослали письменные указания об этой птице… Нацелены люди, товарищ начальник, изучить историю вопроса. Уже есть кое-что, материалы, документы. Обнаружена газета «Патриот Отечества» с любопытной хроникой о расстреле дезертиров в армии Колчака…

— Ну, это после… — остановил Потапов и положил руки на кромку стола, сказал: — С докладом, Новосельцев, разберемся, устные ваши объяснения тоже примем к сведению… — И вдруг подался всем корпусом вперед, остро, не мигая, уставился, холодновато-перламутровыми переливами отыграли глаза. Почудилось: сжатая, будто для прыжка, поза — Потапов сейчас встанет, так же спокойно скажет: «Вы арестованы». Словно бы кто-то стянул нервы в один узел, и у Новосельцева мелькнуло: «Тогда два выстрела — и в окно, а там что будет…» Но переливы в глазах Потапова улеглись, и он спросил: — А чего ж молчите — о Злоказовой ни звука? Приехала — и ладно? Может оказаться интересным! Или еще ничего не знает начальник горотдела?

Трудно, одеревенелым языком Новосельцев еле повернул во рту:

— Знаю… Вчера Шестопалов беседовал. Подключился и сам. Интересного мало — не человек она… Эпилепсия. Падучая…

— Ты чего это? Вдруг — бледен? Заболел? — участливо спросил Потапов.

— Озноб чувствую… — нашелся Новосельцев. — Дорога, наверное, будь неладна, — прохватило.

— Так в поликлинику давай!

— Домой поеду, товарищ начальник, дома и стены… известно!

Зазвонил телефон, и Потапов снял трубку с высокой вилки, сказав «да», выслушал кого-то, после, подняв взгляд на Степичева, не прикрывая микрофона, произнес:

— Иди, ждут.

Когда Степичев вышел из кабинета, начальник управления слушал еще недолго, склонив крупную голову, уставившись в стол с брезгливым выражением, будто видел на нем, не заваленном бумагами, что-то такое, что было ему неприятно, однако отвести глаза не мог; наконец сказал» пересиливая ту, верно, внезапно свалившуюся неприятность:

— Ладно, включайте в сводку по инфаго… Все! — И кинул трубку на звякнувшую вилку.

Для Новосельцева, пока вышел Степичев, а Потапов говорил по телефону, эти минуты ровно бы явились небесной благодатью: успел все же собраться, и теперь, когда начупр, кончив говорить, уставился на него каким-то отсутствующим взглядом, оставаясь еще под впечатлением от телефонного разговора, — да, теперь Новосельцев был опять сдержан, собран, подумав, что судьба все же благосклонна к нему, не отвернулась окончательно, а у тебя уже взыграли нервишки, думал уже: два выстрела из «ТТ» — и в окно… «Что ж, держать надо себя в узде, в железном кулаке! Слабость тебе противопоказана, даже в малом». И все же занозой засело в нем упоминание Степичева о газете «Патриот Отечества», о расстреле дезертиров. Что знают? Реально или так — эмоции? Полковник Лежневский — аккуратист, наверняка расчистил все, не оставил зацепки. А то, что его расстреливали, — это известно, он не скрывает, в деле его, Новосельцева, значится. И однако пробный шар неплохо бы пустить: откуда и какой ветер дует?

— Что ж, Новосельцев, — освобождаясь от раздумья, качнулся в кресле начупр, — давайте к Кирьянкину и — домой! Лечитесь. Позвоним, а надо будет — вызовем.

Уже встав и почувствовав — Потапов утратил к нему интерес, должно быть, что-то новое его беспокоило теперь, возникло в связи со звонком, Новосельцев, как в наитии, понял: подбросить именно сейчас этот пробный шар, прикинуться наивным, несмышленышем, авось сработает, а нет, значит, и суда нет.

— Товарищ начальник, Степичев сказал о колчаковской газете «Патриот Отечества», о расстреле дезертиров… Что все значит? Мог бы не спрашивать, но, знаете, имею отношение. Отметина вот — по гроб благодетелей не забуду… — притушенно, стараясь, чтоб вышло искренне, проговорил Новосельцев. — Или о чем-то другом речь? Другой случай?

Долгим и будто даже сочувствующим взглядом смерил его Потапов.

— Случай тот… — ответил он и, положив руки на стол, как бы опираясь ими, встал, помедлил. Новосельцев уловил секундное колебание начупра, словно он решал, говорить или нет. — Как раз тот!.. — активнее повторил Потапов. — Стало известно, что сын пароходчика Злоказова жив и скрывается у нас. Оставлен с дальним прицелом. Обнаружилось это после смерти одного из столпов колчаковской контрразведки Лежневского. Так что понимаете — ситуация… В этой связи появление Вероники Злоказовой в области, в вашем Свинцовогорске может оказаться не случайным… Понимаете?

— Понимаю, — преодолевая в мгновение стянувшую рот вязкость, выдавил Новосельцев. — Возьмем под наблюдение, глаз не будем спускать.

Он говорил то, что следовало в этой ситуации, что диктовалось чудовищной новостью, сознание же его, воспалившееся, будто рана, стучало тупо, метрономом: «Нету, нету! Лежневского нету… Дурак старый! Может, все уже открыли, знают? Не мог концы в могилу…»

— Ну, об этом еще впереди разговор, — прервал Потапов. — Давайте! Пока.

Сдав отчет под расписку, не задерживаясь больше ни в одном отделе, Новосельцев покинул управление, в проулке сел в машину, выбирая окраинные малолюдные улицы, помчался на выезд из города: у него окончательно созрел план.

Город выглядел опустело-печальным, особенно на окраине, застроенной частными домами под черепицей и железом, с глухими заборами, — дома казались нежилыми, заброшенными. Мелькали в уличных порядках казахские саманки — приземистые, плоскокрышие, с глазницами-квадратиками; за глиняными, иссеченными ветрами и дождем заборами на звук машины простуженно тявкали лохматые волкодавы, кобели с обрубленными ушами. Наклонясь низко к баранке, вдавливая ногой до предела акселератор, как бы вбивая машину в знобкий ветер, свистящий под брезентом «виллиса», со злой, захлестнувшей тоской Новосельцев подумал, что заброшенность, печальная пустота улиц и домов только кажущиеся — дома и город жили своей жизнью, особым ритмом, какие навязала война. Он знал: люди, населявшие их, когда-то жили мирно, работали, женились, рожали детей, теперь же мужчины бились на фронтах, по всей замкнутой цепи — ему подумать было страшно: от Рыбачьего полуострова до Дона держали оборону, шли в атаки, падали и поднимались; другие — женщины, подростки — спускались в шахты, становились к станкам, к ватержакетам, плавили свинец, брали сверхобязательства, сутками не покидали рабочие места.

Странные люди, служащие эфемерной призрачной формуле «все наше, общее!». Он не мог, не хотел их понять, их логику, закономерности чуждой ему жизни. Тогда, в далекие годы «смуты», свергнув царя, они открывали фронт немцам, орали: «Долой войну!», после с неведомым фанатизмом бились за мифические Советы, теперь вот насмерть, вопреки всякой логике, законам войны, какие он, Новосельцев-Злоказов, штудировал в кадетском училище, стояли против лавинной силы третьего рейха. Но ничего, ничего! Я их не понимаю — ладно! Но… они-то поймут, придет еще время… Придет!

Сейчас в крутой ярости, перекипавшей в нем, он ненавидел все: улицы, по которым ехал, притихлые дома, свою судьбу, давшую все же трещину, Лежневского, старого дурака, не сумевшего унести с собой в могилу их тайну; Веронику, сестру, объявившуюся живым трупом, не сгнившую в том большевистском лагере и теперь, верно не по воле своей, играющую роль подсадной утки, — ненависть эта легла такой огромной глыбой на душу, что он не мог дышать, лишь сглатывал по-рыбьи завихрившиеся в машине ледяные струи.

Когда «виллис» вырвался на крутой берег, Новосельцеву открылось: Иртыш, изогнув русло острым коленом, дымился, точно бы толща черной обугленной воды, наперекор всем законам, невидимо тлела. Вырываясь из горной теснины через узкую каменную горловину, Иртыш набирал свирепую буйную силу, катил со зловещим утробным гулом волны и здесь, в этом узком теснинном проеме, был не подвластен законам зимы: не замерзал и словно бы открытым, задымленным оком взирал на низкое, мрачное, подкуренное копотью небо. Тяжелые, клубистые, с синюшным отливом тучи, наползавшие со стороны лысой, одетой в камень Змеиной горы, предвещали то ли поздний снег, то ли ранний дождь, темные отсветы ложились угольной чернью на воду.