Город остался позади, дорога, закругляясь, подступала к уступистому взгорку Змеиной горы, теснилась к скалистому обрыву, у подножья которого, вскипая тугими бурунами, билась вода; мокрые отшлифованные камни сверху заледенели, свисали слюдяные шапки и сосульки. Вскоре взгорбие горы стеснило дорогу, отжав ее почти к самому обрыву, и Новосельцев, сказав мысленно «стоп», затормозил машину, не выключая двигателя, тяжеловато вылез и огляделся. Было пустынно и дико. Внизу за разливом реки, за плотными, заснеженными зарослями чернотала на плоскогорье, ровным столом поднявшемся над берегом, в пасмурной размытости лежал поселок Аблакетка: в беспорядке разбросаны саманные избушки, справа, в стороне от них, печально громоздились развалины, верно, абайского жилья. Змеиная гора отсюда, от подножья, показалась теперь суровой, вонзавшейся в низкое небо, острый зуб вершины вспарывал надвигавшиеся тучи, и Новосельцев с внезапной жалостью, коснувшейся души, почувствовал одиночество, заброшенность и ненужность свою. Но тотчас, оборвав себя, принялся выгружать из машины на тесную обочину мешок, ружье, припасы. Делая все торопливо, точно его могли застать за этим делом, могли помешать здесь, в безлюдье, на пустынном и неуютном берегу Иртыша, реки, которая с детства была притягательной силой, надеждой и в мечтах рисовалась своей, собственной, которую бороздят белые пароходы и баржи — его, Злоказова… То была живая нетленная нить, связывавшая, как он думал, его нынешнее существование, нынешнее тайное бытие со светлым прошлым и с будущим — туманным, щемяще-желанным и неодолимым, не вытравившимся за долгие годы. И вновь он подумал, что все эти годы его — это лишь замысловатые, порою фантастически сложные переплетения затяжного сна; вот оборвется, кончится сон, и все встанет на свои места.

Но сон, как ни силился Новосельцев вырваться из его плена, его цепких тисков, не обрывался.

Теперь, выгрузив все из машины, он озирался вокруг, оглядывал пустынное и дикое место, словно в торопливости и суете хотел проститься со всем; давящая тоскливость, жалость не отпускали. Чтобы разом пресечь их, он круто обернулся, суматошливо заторопился: сел за руль, сдал «виллис» задом, впритык к каменной скале, вывернув руль строго на откос берега, дал газу и, думая лишь о том, чтоб не упасть на гранитную твердь, скользнул боком с сиденья в сторону.

Раз-другой подпрыгнув на замшелых увалах, «виллис» на мгновенье завис передними колесами в воздухе и в следующий миг рухнул отвесно — через секунду сквозь гул воды донесся всплеск, тупой удар.

Степичев остановился, не доходя до стола Потапова.

— Есть что-нибудь новое о Новосельцеве?

— Ничего серьезного, товарищ начальник. Искореженный «виллис» вынесло за три километра — комок спрессованного железа. Да еще обнаружены клочки обмундирования, похоже, что Новосельцев в таком был в тот день в управлении.

— И что же, считаете — трагический случай?

— Возможно. Пока для другого нет явных данных.

— А как вы, Василий Павлович, оцениваете вашу же находку? — И Потапов, подняв грузноватое, неторопкое тело, прошел к сейфу, погремел ключом и, вернувшись, на ходу раскрывая коричневые корочки папки, подал майору ее, ткнул пальцем.

— Читайте! Хочу на слух оценить…

В папке знакомая пожелтевшая газетная страничка — Степичев знал, что ее передали начальнику управления, сам распорядился; и теперь, не понимая замысла начальника, взглянул на Потапова — тот растерянно улыбался.

— Да, да, читайте вслух! — повторил мягко.

— Хроника газеты «Патриот Отечества»: «…Вчера, 17 дня, октября месяца, перед строем казачьего Нижнетагильского батальона расстреляны дезертиры — шесть рядовых, два унтер-офицера, большевистский лазутчик мещанин Сергей Новосельцев.

На приеме, устроенном городским обществом спасения Отечества в честь Его Превосходительства адмирала Колчака, имевшем место быть в дворянском собрании на Никольской, господин Верховный Глава России выступил с яркой речью, выслушанной с большим вниманием и почтением. На запрос действительного советника г-на Снитковского Его Превосходительство с горечью и болью говорил об участившихся случаях позорного явления, недостойного защитников России, заявил, что, как ни прискорбно для его сознания, однако он отдал приказ, по которому дезертиры подлежат расстрелу на месте.

Одновременно, с присущей ему государственной мудростью и сострадательностью, Его Превосходительство соблаговолил напомнить о надлежащем, согласно международным правовым нормам, обращении с заблудшими, подпавшими под злостную агитацию большевиков, — о так называемых красноармейцах, сдающихся на милость доблестной Русской армии…»

Майор перестал читать, смотрел на статью, будто хотел что-то увидеть там, за печатным шрифтом. Шевельнувшись у стола, щурясь, не торопя Степичева, Потапов тоже молчал, однако, продолжая не спускать взгляда, раздумчиво спросил:

— Что скажете теперь, Василий Павлович?

— Н-да, двадцатый год, — отозвался майор, не отрываясь от желтой, истлевшей газетки. — Или расстрел инспирирован ради этого человека, а после ему сделали пластическую операцию лица, либо… — И майор повел рукой, близоруко, даже опасливо взглянул из-под очков.

— А говорят, двустволку взял, припасы — пороху, дроби, полушубок. Что это значит?

— Ну, это могло быть и просто: заскочить думал на заимку, пострелять рябчиков, косачей… Водилась такая слабость за Новосельцевым.

— Н-да, Василий Павлович… А целый ящик припасов — тоже для одной охоты?

— Как говорится, загадка!

— Вот именно! — Потапов шумно поднялся, взял папку, пшеничные брови взгромоздились на лоб. — Продолжайте работу! Задача — снять это «либо», ответ нужен однозначный.

Уже неделю Петр Кузьмич лежал дома, вставал с трудом — и то лишь по крайней нужде.

Апрель затевался квелым, слякотным; солнце не показывалось, с Ивановых белков на город сползала мозглая и холодная пелена, окутывала притихлые в военной печали и сиротстве, мокрые, облупившиеся, давно не ремонтированные, не беленные дома — нечем, да и недосуг было их обихаживать, — и сырой, удушливый, настоянный, на копоти, на серных выбросах вздымавшихся к небу труб свинцового завода воздух был тяжелым, ожигал грудь, и Петру Кузьмичу стало совсем худо: выходило, что месячная лежка в больнице оборачивалась впустую, пшиком. Там, в глуби груди, при коротких, не облегчавших и в малости вдохах клокотало, хрипело, точно в прохудившихся, истлевших кузнечных мехах, — воздуху недоставало. Короткими рывками он силился вобрать, протолкнуть поглубже желанный воздух, однако, влажно-загустевший, едкий, он лишь слабо растекался где-то поверху, и в одышливости, покусывая пергаментно-сохлые, бесчувственные губы, Петр Кузьмич заходился в кашле, тужился, напрягаясь исхудалым телом, и жиденькая нездоровая сукровичность тлела на щеках, запалых, щетинистых, в маковых крапинах въевшейся рудной пыли.

В последнее время, до того как слечь, он являлся в забой через пень колоду: прихварывал, сдавал и заметно тощал, что не скрывалось от людей. И когда, случалось, кто-то ненароком иль по недомыслию ронял вопрос — чё это в худобу вдарился? — старый бергал ощетинивался, отсекал:

— Завсегда такой! Да ить у меня, что у козла, весь жир внутрях, — пытался он уже после, отмягчев, отшутиться, но улыбка выходила явно деланной, похоже даже, вымученной, — умные и мягкие от природы, с золотистой искоркой глаза под кудлатой перекруткой просяно-рыжеватых, подтемневших с возрастом бровей взглядывали на такого чрезмерно настырного с болевой укоризной и виновато.

Он лежал в затененной, сумеречной горнице высоко на подушках, которые по нескольку раз в день взбивала Евдокия Павловна, поднимая его, ласково приговаривая над ним, будто над малым дитем, и он в кроткой успокоительности слушал ее певучий, с грудными подголосками тембр, и это были, пожалуй, теперь единственно светлые и добрые минуты, — забывал о горьких и тягостных раздумьях. Вернее, он уже не раздумывал, чувствовал чаще, что его просто обступали, теснили разные ощущения, переплетавшиеся порой, исключавшие друг друга; скорей складывались в одно общее сложное ощущение, в котором он как бы растворялся, плавал, и оно было чаще гнетущим, безрадостным, и под рубахой, под ослабевшими лопатками гнездилась застойная противная мокрядь.