Рабочие о Ненашеве судили по-своему: «Родился ить паря тут, с мальства на заводе, клешшами не оторвешь от свинцового-от делу. Хозяин — и вся».

Теперь же, за месяцы войны, Ненашев и вовсе не уходил с завода домой, да и спал ли? Сдавалось, что неделями не показывался он в «аэроплане», директорском коттедже на Вокзальной. Прикорнет в кабинете, хватит, как истинный бергал, обжигаясь, вприкуску чаю — и опять по участкам, в горком партии, в исполком, к разным смежникам: совещаться, заседать, нажимать и выколачивать. Может, в «аэроплан» не заглядывал и потому, что пусто там было: замужняя дочь Ненашева жила в Усть-Меднокаменске, сын-студент взят в армию, жену, хоть и не военнообязанную, фельдшера-белобилетника, все равно призвали, и она тоже редко вырывалась домой из госпиталя, куда везли и везли раненых.

Был первый час ночи, когда директор завода объявился в ватержакетном цехе, подкатив прямо к нему на пролетке. Как раз в этот вечер выпал тот редкостный случай, когда Ненашев уехал с завода по настоянию жены — она отпросилась домой, чтобы постирать, прибраться. Однако переночевать дома, а не в кабинете, на продавленном дерматиновом диване, Ненашеву не удалось: заводской диспетчер позвонил — вагоны с коксом, как надеялись, не придут, дорога из Кузбасса забита эшелонами, на угольном складе кокс подчищают «под метлу».

Ненашев объявился в ватержакетном цехе, как обычно, в распахнутом пальто, со сбитой на затылок шапкой; в таком его виде ничего неожиданного и необычайного не было, напротив, к подобной «вольности» давно привыкли, однако фурмовой Иван Митюрин, каланчеподобный, словно бы выпарившийся, худющий, ожидавший возле разливочного котла, когда подадут мульду, увидев директора в отсветах истекавшего в желоб штейна, ткнул рукой грязную марлевую маску, вертанул длинной шеей и приглушенно выдохнул:

— Хозяин!..

Ненашев был по ту сторону горновой площадки — один, без «свиты». Делал же он частенько иначе: шел на участок, в цех да, если предстояло в чем-то разобраться, разрешить конфликт, прихватывал причастных к делу работников из отделов, служб, других цехов и на месте «вершил суд правый». Вот в этом, быть может поначалу не отмеченном факте, что рядом с директором не было ни одной души, и сказалась непривычность и даже тревожность, которая после исподволь, неприметно вошла к Федору Пантелеевичу. Громыхая по рельсу «воздушки», подкатывала чугунная, в налепях металла мульда, и Федор Пантелеевич, махнув рукавицей, давайте, мол, займитесь заливкой свинца, пошел, огибая горновую площадку, навстречу директору. Ворчливое, будто недовольное гудение печи, многократно отражаясь в железных прокопченных переплетах цеха, сливалось в устойчивый гул, на который накладывались громыхание по рельсам мульды и огненно-вихревой рев пробитой летки. К этому Федор Пантелеевич привык, не обращал внимания, да и появление директора не было в общем-то редкостным и не могло встревожить, но все же он подумал: «Чего ему не спится в полуношье?» И, нетерпеливо сдвинув марлевую маску под подбородок, вдохнул сернисто-угольную гарь, от которой сразу запершило в горле.

Ненашев тоже шагнул навстречу ему. Протянул руку. И в его быстром рукопожатии, в выражении его лица, в карих глазах, как бы больше теперь, в освещенности, притемнелых, Федор Пантелеевич уловил плохо скрытую озабоченность.

— Плавите? — спросил Ненашев. — А кокс? Не понимаю…

— Чего уж тут, Митрий Николаич, — стараясь говорить ровно, ответил Федор Пантелеевич. — Уголек добавляем!

— И как?! — литая фигура Ненашева крутнулась к ватержакету, он пригнулся, чтобы подладиться к низким фурмам. — Ну-ка, едрена корень!..

Федор Пантелеевич пояснил, что, конечно, пламя больше хлещет, настыль разбрызгивается… Ненашев не слышал его пояснений. Согнувшись и откинув крышку фурмы, он уставился в глазок. Стоя рядом, Федор Пантелеевич представил, что видит директор: огненное пламя бушует в сплошном, ровном кипении, — обнаружить отклонения, понять, как идет плавка, дано не каждому; иной всю жизнь проработает возле ватержакета, да так и остается «глухим» и «серым». Опытный же сразу отметит в буйстве пламени самые ничтожные отклонения от режима печи, самые отдаленные признаки беды.

Сюда, к фурмовой площадке, подходили горновые, подсобные рабочие, и по их молчаливости, угрюмой сосредоточенности Федор Пантелеевич понял: они тоже догадались, что появление директора в неурочный час в ватержакетном цехе далеко неспроста.

Попятившись и поднявшись от фурм, Ненашев словно без интереса оглядел столпившихся людей, колюче уставился на Федора Пантелеевича:

— Пламя, едрена корень!.. Будто нефть горит. Настыль фурмы забивает. — Вздохнул, не отрывая взгляда от Федора Пантелеевича. — Держаться можно?

— Можно, конешно, но ведь…

— Сколько? — требовательно перебил Ненашев.

— Кто знат! На угле не плавили, не приходилось.

— Все в нашем деле когда-то «не приходилось»! Теперь того хуже — война, Федор Пантелеевич.

— А чё с коксом-то? — спросил фурмовой Митюрин, будто каланча возвышаясь над всеми на целую голову.

— Чё? — незлобно повторил директор. — Война опять же!.. Железная дорога забита эшелонами, днем с дорожниками цапались, уламывали. Думали, поймут — протолкнут состав с коксом. Ждали, надеялись… — Он теперь открыто оглядел собравшихся, вздохнул. — Так что — дело чрезвычайное, товарищи! Печь не должна встать, обязаны больше дать свинца. Знаете, есть грех, не выполнили план… Нужно покрыть задолженность! Теперь это, сами понимаете, что значит.

Видеть директора таким встревоженным Федору Пантелеевичу доводилось, пожалуй, впервые. Должно быть, и все другие, окружившие Ненашева в эту минуту, почувствовали сложность происходящего, молчали.

Грохоча сапогами по железной лестнице, сверху снова скатился старший загрузчик Анфис Машков. Не замечая директора, уставился на Федора Пантелеевича, заикаясь от волнения, затараторил:

— Чё, Пантелеич, делать? Дальше этот мусор сыпать аль как? Сгорим как есть, — пламя-от вон куды! «Козла» пустим! — Увидев Ненашева, шмыгнул расплывшимся носом, глаза в белесых, запорошенных угольной пылью ресницах округлились, пробормотал: — Вот, чё ж теперя…

Вытянув по-гусиному шею, в прожженной телогрейке, сидевшей на нем колоколом, Машков вызывал смешное и жалкое чувство.

Федора Пантелеевича запоздало кольнула вроде бы обида: «Выходит, люди-то чуют!.. Этт ты, пень пнем, без догадки… Кокса нет! И не будет! Вот он, директор, в полуношье и объявился!.. Он — пришел и ушел, а ты — остаешься! Да и знать он не знает, что ты двое суток уж тут, у ватержакета, в глаза распорки ставишь…»

Возможно, Ненашев уловил тревожное ожидание окруживших его людей, сурово, с отчужденностью сказал:

— Надо держаться, — может, к утру будет кокс, если удастся операция… Следите за настылью. А я сейчас мобилизую всех хозяйственников, всех наличных людей — просеивать будем коксовую пыль. А «козла» пустите — отвечать придется! — И, не глядя ни на кого, шагнул к железным цеховым воротам, из которых низом тянуло ледяным воздухом.

Ворохнувшаяся было обида на директора быстро забылась, сгладилась после его ухода, и Федор Пантелеевич сам не ответил бы, откуда она и взялась. Уж конечно не оттого, что двое суток не спал, выколачивая ту самую «задолженность», о которой напомнил Ненашев, — старался нагнать, выровнять выплавку. И именно после ухода директора, такого же внезапного, как и появление его в цеху, вяжущий осадок беспокойства — нет, нет кокса! — лег на душу, свербил, не заглушаясь деловыми заботами и суетой, возникавшими возле печи. А шло обычное: то глиняную пробку выбивало из летки, то огненная текучая лента веркблея начинала стрелять, взрываться, рассыпать вееры белых искр — не зевай, принимай меры, утихомиривай и урезонивай…

В конце концов он ругнул себя: «Язви тя, рассупонился, раскис!» Стал размышлять над тем, что его решение добавлять обычный уголь в плавку — хотя и впервые у них такое — верное, а главное, неизбежное: другого нет выхода. Прав директор: «В нашем деле все впервые». «А что ему делать — директору? — рассуждал Федор Пантелеевич. — Нет у него своих складов кокса, нет запасов про случай, а свинец давать надо. Да и там, вверху-то, не больно станут слушать, турусы на мякине разводить, — разговор короткий: восполнить недостачу — и вся недолга! Не сладко, не мед директору, завидовать нечему, и обиду держать — пустое. Сказал правильно: «козла» пустим — отвечать, и все тут! Одно остается: держи ухо востро — фурмы, загрузка, уровень пода, — успевай, крутись тока… Свинец — и все тут!»