Жестокое знамение виделось ей в этих снах, и она в боязни ждала неотвратимых напастей.

Как сейчас, помнила Матрена Власьевна, что первых горемык раненых «ашалон» привез в Свинцовогорск в конце октября, а «вакуированные» в их местах объявились чуток раньше, в аккурат на покров день. Раненых привезли ночью, — случайно или сознательно так вышло, не знали, но к утру разгрузку завершили. В тупике еще стоял санитарный поезд, порожний, с красными крестами по бокам, и на крышах запыленных — долгий, видать, путь проделали — вагонов, из тоненьких труб курился жиденький дымок. Вокруг разгрузочной площадки на мерзлой земле валялись окровавленные, ссохшиеся комками бинты, спекшаяся от крови и йода вата, обрывки промасленной бумаги, газет; пахло воротно — камфарой, йодом, кровью.

Слух о первых раненых быстро, будто спорый весенний гром, прокатился от дома к дому, перекидываясь от Ванявки к Нахаловке, к Мякотихе, Шарафке, Стрижной яме, Свинцовой слободке, всколыхнув людей: «При-вез-ли!» К обеду повсеместно в городе новость знали, говорили о ней; старухи охали и крестились, вершили молитвы; бабы тяжко и горестно вздыхали, вытирали концами полушалков глаза, кое-где вдруг срывался, просекал предзимний воздух крик: «Ой, да на кого ж ты нас покинул, сложил головушку!» Это заходились в кручинной тоске, не отболев, не перегорев еще, те, кому похоронки уже принесли в дома горько-безысходные вести.

То, что в Свинцовогорске будет госпиталь, секрета не составляло ни для кого: две недели на Ванявке готовили больницу; в ту же пору женщины-общественницы чистили и мыли общежитие техникума, собирали по домам тарелки, кружки, ложки. Матрена Власьевна, когда к ней постучалась Агния Антипина — ее, кажись, не брала военная беда, все та же: высокогрудая, красивая лицом, о ком говорили, что «сама-от и отправила мужа на войну», помнили, как привела она за руку Ивана Антипина, — засуматошилась, пригласила в дом, поспешно выставила из буфета стопку тарелок, кружки. Агния пришла не одна, — с ней была Настя Бартохова, молчаливая, немолодая, повязанная коричневым полушалком. Две больших плетеных корзины, с какими по лету ходят за кислицей, чуть не доверху уже были загружены разномастной посудой.

— От Кости, значится, ни слуху ни духу? — грудной скороговоркой допытывалась Антипиха, не присаживаясь, с прямодушным любопытством озирая новое жилье Макарычевых. — А Васьша, значится, пишет? Ишшо не воюет? Катерину вчерась встрела, на рудник бежала. Чё с девкой сталось — как есть кожа да кости! — выдохнула она и взяла из стопки две тарелки и две кружки. — Куды ж, Власьевна, выставила стока? Таскаем — пупки рвутся. Охо-хо! По радио все сказывают: бьются наши да оставляют, оставляют города, когда уж конец тому ироду-фашисту? Варавихе — похоронка, сына Степу убили; Сычиха на мужика получила, а Таиська Агольцева, как увидала про Ивана свово, так кулем и повалилась на крыльце, а вчерась увезли, — рехнулась… Руками, будто дите, тетешкат незнамо чё да приговариват: «Спи, Ванечка, спи, моя кровиночка…»

Агния с Настей Бартоховой, нагруженные посудой, ушли, а у Матрены Власьевны в душе будто что-то поосело, в теле — пустота. Порывалась и то и это делать, бралась за привычную домашнюю уборку, а в руках и ногах — онеменье: ни ухват, ни тряпка, ни веник не держались. Она разволновалась, наплывали в голову мысли опять об этих снах, зловещих знаменьях: о чем они? Уж не с Костей ли плетутся-вяжутся? Ну, как Костя, ее первенец, уже не живой, убит, и тело его даже некому в землицу зарыть, воронье обседает… И от дум муторило голову, она задыхалась и, чтоб не упасть, торопливо присаживалась на табуретку, клала по-деревенски, на колени, руки, узловатые на сгибах и темные, словно подкрашенные изнутри разбавленной сажей. И ей то вспоминались ночные сны, то вдруг отчетливо и властно лезло, заполняло давнее, пережитое — и тоже страшное.

…Федору Пантелеевичу в ту осень крепко недомогалось: била малярия, донимала слабость, чуть что — потел, белье, случалось, на дню два раза менял. Присоветовал ему нарымский фельдшер Прокудин кумысу попить, — так объяснил Федор Пантелеевич ей. И лишь после узнала Матрена Власьевна — было то решение партячейки: скрыться мужу, пока болел, — вызревало смутное, бедовое время. Внял Федор Пантелеевич совету, уехал на Черную заимку, мало кому известную. Он ее и открыл, когда с медвежатниками забирался к черту на кулички — капканы на зверя ладили. Раз уже ездила, оседлав Буланку, Матрена Власьевна, навестила мужа на заимке, доставила ему в привязанных к торокам сумках разную снедь; детей в первый раз оставила на попечение свекрови. До Черной заимки путь не близкий — отправлялась с петухами, а добиралась после заката, уже в выбегавшей сини, какая в горах была особой — чистой, ровно бы стеклянной.

Во второй раз, когда собралась к мужу, испекла шанег и бубликов, уложила полные сумки, оказалось, что меньшого, Васьшу, не на кого оставить — свекровь тяжко занемогла, не слезала с печи, — и Матрене Власьевне ничего не оставалось как приторочить ружье к седлу, а из шали устроить за спиной подобие кошеля, связав узлы впереди, и посадить туда Васьшу.

И одной поездка в горы была далеко не в легкость, а с Васьшей — и того трудней. На третьи сутки, возвращаясь в Нарымское, уже выехала из горной теснины — в ушах еще бился клокот буйной порожистой речки Балгын, — она с облегчением подумала, что оставалось с час езды. Тут из кустов тальника у разъезженной дороги выступили два вооруженных мужика, и один, высокий, в собачьей шапке, крикнул: «Стой, едрена!..»

У нее упало сердце, мелькнуло: «Разбой? Такого навроде не слыхать было…»

— Ты, баба, откудова это? — подойдя и беря под уздцы Буланого, спросил мужик прокуренным голосом. — Сказывай.

Васьша, видно до того сморенный усталостью, словно бы учуяв всполох матери, завозился в своей люльке, закричал. Смекнув — не просто разбойники, не стряхивают с лошади, а подозрительно оглядывают, она сказала:

— Вот недалече, известку курим на Балгыне, — нашлась она, припомнив, что видела в ущелье дымок — жгли известку.

— Ну да, и ружье для ентова! — подхватил с сомнением второй мужик, низенький, в казачьей шинели, в казачьем картузе. — Красная, несь? Откель? — И он быстро отвязал от седла ее одностволку.

Совсем охолодев, слабо понимая что к чему, но по вопросу «красная, несь» догадываясь, что стряслось худое, Матрена Власьевна сказала, что она нарымская, а ружье — чтоб разбою от лихих людей не случилось. И тот же маленький крикнул:

— К красному ублюдку, несь, гарцевала? Улизнули, гады, не всех похватали.

— Не разводи, Филя, турусы на колесах! — перебил высокий. — Отконвой в волостную комендатуру.

И то, что с ней произошло, и эти непонятные слова «комендатура», «отконвой», — вернее, понятные, но неизвестно откуда и почему вдруг вернувшиеся, — все попервости представилось будто не наяву, а во сне: вот ехала она и на тебе — нечаянно уснула. Однако возня, плаксивое кряхтенье Васьши в своей зыбке, и Филя, который, зайдя за кусты тальника, вывел оседланную лошадь, откинув полу старенькой шинели, неловко взгромоздился, уложил на седло впереди свою берданку и Матренину одностволку, приказал: «Ну, пошла», — все было реальным, происходило в яви. Что-то произошло, пока она ездила на Черную заимку, но что — она толком не могла постичь. Припомнила и Филю, — жил он где-то на самом краю Нарымского, в той стороне, где Бурановка, — мужичишка сварливый, злыдистый, из казаков. А вот теперь приоделся в шинель, вишь, в казачий, картуз — синий с красным околышем. Не дай бог, признает ее!

Поздним вечером они подъехали на окраину Нарымского, подвернули к дому, — в темноте она не разобрала, чей он. Бросив: «Погодь!», — Филя неспешно скрылся в доме, но вскорости вышел; вышел и еще какой-то человек.

— Давай ее в анбар! Разберемся, хто такая, — грубо и, должно, нетрезво приказал этот второй.

— Слушаюсь!

Всю ночь она не спала, просидев в амбаре у двери. Васьша кричал от темноты и голода, она подставляла его личиком к дверной щели внизу — оттуда тянуло сквознячком, — Васьша затихал. Матрена Власьевна не вздремнула, боялась вздохов, возни людей где-то в углу; пронзительно пищали, затевая какую-то драчку у самых ног, мыши.