Поселение находилось в миле от дома, и к нему вела живописная дорога, проложенная через джунгли.

— Мы назвали наше поселение Эсперанса, то есть надежда, — пояснил Уильямс. — Мы надеемся, что оно послужит для Латинской Америки воодушевляющим примером гармоничного поселения городского типа, но требующего больших вложений.

Участок круглой формы диаметром в четверть мили рассекали улицы, проложенные перпендикулярно друг другу; вдоль улиц стояли маленькие желтые домики, вокруг которых были разбиты жиденькие цветники.

Поселение продолжало расти, подтягиваясь за бульдозерами, которые врезались клином в неприступную стену джунглей. Несколько обращенных индейцев медленно, бесцельно бродили по улицам с отрешенным видом. Желтым цветом своих хлопчатобумажных костюмов они напоминали цыплят.

— У индейцев многих племен сохранился суеверный страх перед желтым цветом, и таким способом мы надеемся их излечить. Изнутри домики выкрашены желтой краской. Едят и пьют они из желтой пластмассовой посуды. Мы используем этот цвет где только можно. То же с цифрами. Цифра девять для них священная, и мы стараемся вытравить подобное отношение к ней. Все, что может показаться им неприятным или, скажем, грязным, у нас имеется в количестве девяти штук. Например, у нас девять туалетов, которые они должны вычищать.

Индейцы с безучастным видом бродили по улицам.

Они не приближались друг к другу ближе, чем на дюжину шагов.

— Стремясь привить им уважение к распорядку дня, — сказал Уильямс, — мы, разбиваем сутки на периоды. Сейчас время физических упражнений. Обращенным запрещается разговаривать друг с другом, потому что мы обнаружили, что стоит разрешить им разговаривать, как они сразу разбиваются на группы, и не успеете вы опомниться, а они уже сидят и болтают или даже распевают песни. Весь смысл начинания сводится на нет. После физических упражнений они развивают общественное сознание в зале для собраний, разумеется, под нашим присмотром; там они могут говорить сколько угодно.

— Вам не кажется, что это травмирует их? Люди, привыкшие к полной свободе, внезапно оказываются во власти стольких регламентаций!

— Да, — согласился Уильямс, — так и должно быть.

Мы устраиваем им нечто вроде шоковой терапии. Чем сильнее потрясение, тем быстрее завершается процесс.

Я был бы рад сказать, что все методы, которые мы применяем, изобретены нами, но, к сожалению, это было бы нечестно. Мы многое позаимствовали у иезуитов прошлых времен. Например, строго перпендикулярное расположение улиц. Сотни лет назад иезуиты первыми заметили, что улицы индейских деревень расположены по радиусам, поэтому они переселили индейцев в деревни с перпендикулярным расположением улиц. В этом была заложена идея наиболее эффективным способом отучить индейцев от прежних обычаев, оторвать их от прошлого; у нас та же цель. Нам удалось добиться того, что некоторые индейцы чоло из Каямбо перешли жить сюда. Каямбо имеет радиальную планировку, любая хижина в ней круглая. Все домики в Эсперансе строго квадратные. Там у них имеется но две двери в хижине — одна для мужчин, одна для женщин. Здесь они пользуются общей дверью.

Следует добавить, что мужчины и женщины живут раздельно, за исключением наших самых ранних обращенных, которые заслужили максимум привилегий.

Впервые за время их непродолжительного знакомства лицо Уильямса озарилось горделивой улыбкой.

— Мы многому научились у иезуитов, но, думаю, кое-чему мы сами могли бы научить их. Мы обнаружили, что при родовом строе место расположения хижины индейца определяется его общественным статусом; такое правило существует даже у полукочевых племен, например у чоло. Мы боремся с подобным обычаем, не позволяя им занимать один и тот же домик больше месяца. Может быть, наше наблюдение и не столь существенно, но мы гордимся тем, что оно является нашим собственным вкладом. Наиболее важным мы считаем искоренение ритуалов, связанных с погребением умерших. На это может уйти до пяти лет. Мы устроили в лесу небольшой Сад Поминовения и хороним там умерших, отправляя христианский обряд в сокращенной форме. После погребения мы не разрешаем посещать могилу. Запрет посещать могилу оказывает потрясающее психологическое воздействие. По сути, мы отрезаем человека от духов умерших предков.

Если вообще можно заставить индейца перестать ощущать себя индейцем, то только таким способом.

Хоуэлу казалось, что Уильямс нарочно делился с ним неприглядными секретами своей деятельности.

Хоуэл хотел отделить себя от всего этого мошенничества, лишить его молчаливой поддержки. Он вспомнил предупреждение Харгрейва: «Рано или поздно он обязательно начнет провоцировать вас. Вы не сможете вытерпеть его отвратительного самодовольства. Но постарайтесь избегать открытого столкновения — хотя бы до тех пор, пока мы не упрочим наше положение.

Если мы хотим оставаться в Дос-Сантосе и вести серьезную плодотворную работу, мы не можем позволить себе пойти на открытый разрыв. Он тут хозяин.

Мы должны научиться работать рядом с этим человеком».

И снова Уильямс, казалось, разгадал внутренний протест Хоуэла.

— Вы, Роберт, говорите о свободе, но на самом деле только здесь индейцы становятся истинно свободными — во всяком случае, после того, как оправятся от первого шока, вызванного нарушением традиций.

Наверно, вы не знаете, что живущий в племени индеец половину времени, свободного от сна, тратит на идолопоклонство и исполнение социальных обязанностей, которые налагает на пего общество, пребывающее в дикости. У нас он обретает истинный досуг, он может заниматься чем хочет, кроме пения, танцев и отправления языческих обрядов. Это и есть свобода.

Послышался свисток, и все индейцы тотчас переменили направление своей унылой ходьбы. Появился рослый человек в синем форменном костюме. Он шел чеканным строевым шагом, делая отмашку.

— Это староста, — пояснил Уильямс. — Старосты следят за поддержанием той’ дисциплины, которую мы считаем необходимой; позвольте заметить, что она весьма мягкая. Старостам разрешено ходить в синем, потому что они метисы и для них цвет не имеет значения. Мы боремся с проявлениями символизма в любом виде и форме.

— Слово «символизм» Уильямс произнес так, будто оно обозначало какой-то постыдный порок.

— Уж коль мы сравниваем Каямбо и Эсперансу, — сказал Уильямс, — уместно привести некоторые цифры.

Возьмем, к примеру, детскую смертность. В Каямбо она составляет пятьдесят процентов; что вы на это скажете? В Эснерансе — меньше пяти процентов.

«Интересно, сколько вообще детей родилось в Эсиерансе?» — подумал Хоуэл.

— Возьмем среднюю продолжительность жизни. В Каямбо, по моей оценке, она составляет тридцать пять лет. В Эсперансе она может достичь шестидесяти.

— Но откуда вы знаете? Давно ли живут индейцы в Эсперансе?

— Эсперанса существует только два года, но мы считаем, что, если индеец попадет к нам в достаточно раннем возрасте, он получит у нас такую закалку, которой хватит на шестьдесят лет жизни.

Староста в синем форменном костюме, казалось, лишь сейчас заметил Уильямса. У старосты была армейская выправка.

— У так называемых свободных индейцев — а мы с вами знаем, что они вовсе не свободны, — весьма слабое здоровье. Они страдают не только от предрассудков, но и от болезней. В Каямбо вы не найдете ни одного человека со здоровыми легкими. Я не говорю уже об авитаминозе. Кишечные паразиты, малярия, туберкулез… Что бы вы ни назвали, всё у них есть.

Наши обращенные в Эсперансе страдают только теми болезнями, которые они принесли с собой. Индеец мужского пола, поступая к нам, весит в среднем 126 фунтов, а когда покидает нас, его вес составляет уже 142 фунта. Вам нужны другие аргументы?

Староста подошел ближе. Щелкнув дважды каблуками резиновых сапог, он вытянулся по стойке смирно и на мгновение вскинул руку к виску, по-военному отдавая честь. Этот горделивого вида человек с лицом, словно выточенным из мореного дуба, откинул голову назад и вытянул шею, будто всматривался в Уильямса поверх невидимого забора. Дело было явно срочным и конфиденциальным. Уильямс отошел с ним в сторону, а когда через десять минут вернулся, Хоуэл почувствовал, что произошло нечто такое, что станет поворотным пунктом в жизни миссионера. За десять шагов в нем можно было разглядеть человека, пережившего беду, крушение надежд, человека, у которого в огне пожара заживо сгорели дети. Когда он подошел к Хоуэлу ближе, ему уже удалось натянуть на лицо маску спокойствия, и лишь тень страдания осталась в улыбке.