Заратустра сказал как-то: «…радость, а другого критерия нет!» Точно. Ведь дело в конце концов не в том, прав я или виноват (при желании всегда можно себя оправдать), дело в том, что я ощущаю.

Если я ощущаю радость, значит, все правильно, а если нет, или радость моя с «примесью», значит, я делаю глупость. Если ощущаешь и то и другое, то, по всей видимости, речь идет о глупости в квадрате.

Что ж, за свою глупость я плачу сполна! Всякий раз эта неминуемая расплата все резче отбивает у меня охоту продолжать в том же духе. Может быть, со временем я и вовсе разучусь делать глупости.

Еще я теперь часто себя спрашиваю: «А что бы сказал Заратустра?» И воображаемый Зар, как правило, так отхаживает меня за глупость, что в сознании сразу все проясняется: дурак дураком!

Проблем не существует, есть лишь наша неадекватность. Мы сердимся, сокрушаемся, боимся, чего-то ждем, требуем, утверждаем, а собственно говоря, чего ради? Совершенно на пустом месте!

Мы чахнем в топком болоте идеализма. Очень забавно, ведь кругом сплошной идеализм! Все придумано, все! В головах прямо-таки целые фабрики по производству глупости! И моя — не исключение.

Мы постоянно что-то себе придумываем, мучаемся, стремимся черт знает к чему, опираемся на пустоты, проваливаемся и сетуем, как маразматические старухи. Только вот на кого?

О собственной роли в этом спектакле мы почему-то не думаем, будучи, однако, сценаристами, режиссерами, примадоннами и зрителями — в одном лице. Какой же смысл сетовать?

Кто просил придумывать, когда все уже есть? Так можно только потерять, а выдумка, как бы она ни была хороша, никогда не заменит нам жизни. Хочешь — делай, а не хочешь, так зачем сокрушаешься?

Любовь выдумали. «Нет любви, есть контакт», — говорил Заратустра, а лучше, наверное, и не скажешь. Что такое любовь, если не мои «фантазии на тему»? Один думает, мучится, а другому и дела нет: вот и вся любовь.

Контакт симметричен. Поверхность контакта — одна на двоих, одинакова для обоих. И домысливать нет нужды, а что есть — то есть, этого не отнимешь! Малый контакт лучше большого идеализма, даже очень большого.

Близость — это и есть контакт, только полный, без обиняков и двусмысленности. Полнота контакта дает мне ощущение собственной полноты, ощущение собственной целостности, ощущение меня Самого.

Собою Самим становишься только благодаря Другому. Насколько же мы нужны друг другу! И как же отчаянно не понимаем мы этого, одевая Другого в прокрустово ложе своих притязаний! Ждет нас судьба Прокруста, ждет!

А контакт достоверен. Нет тут ничего иллюзорного, двусмысленного, вымышленного, здесь ложь невозможна. Достоверность — вот первый и главный обличитель идеализма!

Только контакт достоверен, только он — непосредственное проявление жизни, он и есть сама жизнь. Разве можно подвергнуть его оценке? Разве можно его понять, разъяснить? Вот где осознаешь, что оценка — лишь вымысел!

Когда я додумываю отношения, другой перестает быть Другим, он пропадает. Я тешусь своим вымыслом, словно соской-пустышкой, я оказываюсь в абсолютном одиночестве, которому нет ни оправдания, ни исхода.

Конечно, выдумать можно все что угодно. Можно выдумать красочно, ярко, затейливо. Но такое древо плода не принесет. Вне контакта ничего нет, пустоцвет — и есть пустоцвет.

А любовь виртуальна. И безумие, и скромность в любви смешны, обманчивы и нелепы. Во всех этих изысках не много здравого смысла. Привнести в жизнь можно все что угодно, только вот будет ли она от этого лучше?

Страх — это избегание. Страх самой сутью своей препятствует контакту, и даже малейший страх делает близость абсолютно невозможной. Но каждый из нас — порождение культуры страха, контакт для нас в лучшем случае сумма, но это не контакт.

Все мы странники, мы странники своих параллельных миров, пересекающихся, но не соприкасающихся никогда. Каждый в себе. Полное одиночество, отграниченное страхом и определяемое идеализмом, нам обеспечено. Мы высохли, источник высох.

Удивительно, что даже там, где наши миры пересекаются, не возникает контакта, точки пересечения наших миров — это не точки контакта, а точки бесконечных защит и бегства! Жизнь пущена по ветру идеализма в пространстве страха. Мы безумны, мы мертвы.

Где же теперь мой дорогой Странник, мой Заратустра? «Нет между нами границы, а лишь одно расстояние». Нет, мне не одиноко без него, мне даже неплохо без него, мне пусто во мне дырка.

Иногда во мне, то подобно внезапному выстрелу, то гигантскому взрыву, просыпается ужас, я думаю, что он не вернется никогда. Потом я беру себя за шиворот и, встряхнув как следует, говорю:

«Ты же не знаешь, как будет, черт тебя дери! Не знаешь, и не твоего ума дело! Зачем кликушествуешь? Кругом люди, они дороги тебе или нет? Живи и научись, наконец, смеяться, не испытывая страха!»

Бояться нужно не того, что он не вернется (бог его знает, как будет), а того, что я могу бездною своих переживаний по этому поводу выстроить меж нами стену, границу, будь она неладна. Не думать, не ждать, не требовать, не надеяться надлежит человеку, но жить! Он так говорил.

Заратустра не придет к мертвому, он от него ушел! И если я хочу увидеть Другого, я сам должен стать Другим, самим Собой, мне самому следует вытянуть себя за волосы из болота моего идеализма, из топей моих «депрессивных эпизодов», из ущелий страха. Для муравья и чашка с молоком — бездна!

Причем приводить себя в порядок нужно не для того, «чтобы он вернулся» (себя-то не обманешь!), а чтобы чувствовать себя человеком, чтобы быть эгоистом. Я должен понять, что все это мне нужно! И хватит лить слезы — смешно!

Надо смеяться… Смеяться.

Я стал замечать за собой странности. Нет-нет, да обознаюсь на улице: увижу высокого, широкоплечего человека, уверенно топающего по лужам, и у меня словно обрывается что-то внутри — «Зар!»

Но нет, все тщетно. Нет со мной Заратустры, со мной только его вопросы:

«Жив ли ты еще, друг мой?»;

«Пытаешься ли ты победить смерть или решил уже все-таки жить?»;

«Знаешь ли ты теперь, что есть эгоист?»;

«Будешь ли ты другом Другому, оставаясь Другим и не терзаясь этим?»;

«Знаешь ли ты, друг мой, как отличить свет от отражения света?»;

«Что пугает тебя, друг мой, кроме страха твоего?»;

«Готов ли ты смотреть на Солнце без темных очков иллюзий своих?»;

«Готов ли ты, друг мой, танцевать с теми, кто не боится смерти?»;

«Готов ли ты, друг мой, идти навстречу ко мне?»

Нельзя над этими вопросами думать. Они не для мысли, они для действия — глупость остановят, а нужное, благодаря им, само родится. Главное — не надо глупости, не нужно суетиться.

Мы не сознаем своих действий. Мы делаем их осознанно, но это осознанность внутри самого действия, а не в отношении этого действия. Изнутри все хорошо, все правильно, а со стороны — глупость.

Нам кажется, что поступок наш осознан, логичен, правомерен, выверен, но это лишь потому, что у нас и прокуроры с судьями, и адвокаты с присяжными, и даже пострадавшие с обидчиками — все заодно.

Каждый из нас преследует свои интересы, но до начала преследования следует уяснить: является ли этот интерес подлинно нашим и хотим ли мы в действительности именно того, что заявляем в качестве собственного интереса.

Может ли месть, например, быть истинно нашим интересом? С усладой от торжества справедливости придет и раскаяние в содеянном, цикл не завершился, он вышел на новый виток. Мстящий не думает о самом Себе, а потому подлинно своих интересов у него нет, но только интересы страхов да глупости.

Мы словно загипнотизированные неизменно удовлетворяем свой страх, но этот прожора ненасыщаем. Он с ловкостью меняет обличья: страх несправедливости быстро сменяется у нас страхом под личиной угрызений совести. Мы заботимся о своих страхах, но не о самих Себе.